Ende des Schweigens

- И напоследок, хочу сказать. Нет хуже смерти, которой можно было избежать. Нет страшнее боли, что была нанесена умышлено… - Меня воспитывал дядя, мамин брат. Она умерла, когда мне было шесть. Воспаление лёгких. Отца я знать не знал, но если бы где-то, как-то узнал… Не позавидовали бы ему. В армию я не добровольцем пошёл, больно надо было. Сражаться за страну, в которой кусок хлеба из мусорки нужно было добывать зубами и кулаками… Я одному пацану ребёнком раз пол пальца откусил – зашивали. Через неделю всё равно ампутировали из-за заражения, ведь никого не интересовали санитарные условия, когда дело касалось малолетнего бандита без гроша в кармане. Жалею ли я об этом? Пожалуй, это было самое благородное, что я сделал в жизни. Пытался добыть еду друзьям. Когда началась война, меня быстро завербовали. Меня и Фарлана Черча, моего… напарника по кражам. Мы были втроём, с нами ещё девчонка одна была. Они не были бездомными, просто росли в очень бедных семьях – я же сбежал от дяди. Так оказался на улице. Мы попали в роту к капитану Эрвину Смиту. Потом оказалось, что это было не случайно – он лично отобрал нас, завидев какой-то там дерьмовый… Потенциал, что ли? В академии, созданной специально для подготовки идеальных солдат, мы проходили обучение. У меня появилась койка и еда три раза в день – новобранцы должны были хорошо питаться. На время, мне показалось, что вот оно – то, что должно вытащить меня из болота, в котором я рос. На минуту буквально, я подумал над тем, что здесь, в сердце войны – нашёл своё место в жизни. С каждой новой миссией, Эрвин Смит приближал меня на полшага к себе, посвящал в часть своих планов, дрессировал меня, как собаку, приучая к ноге. Я не проваливал заданий. Какого-то лешего – не веря никому в этом мире, я верил ему. Многое изменилось, как только мы попали на первую линию фронта. Окончательно всё – когда нас начали отправлять на охоту за евреями и дезертирами. Лились литры крови, их было пятьдесят-семьдесят-сотни в день, а когда крови много – она из красной становится чёрной. Фарлана подкосило быстро. Он буквально хватал меня за руки, умоляя бежать, забрать Изабель, реками, лесными тропами пересекать границу. Лишь бы не убивать. «Лишь бы не превратиться в демонов», - говорил. Я жёстко отказал ему тогда, не объясняя причины. Я вообще не был склонен оправдываться и что-то объяснять. Через полгода Изабель погибла в результате прилёта на одну из позиций, где была полевой медсестрой. А Фарлан, узнав о её смерти, отказался бороться. Он умер у меня на глазах на следующем задании. Пожалел о своём выборе. Я погрузился в работу. Не то, чтобы я знал цену жизни. Но я сделал выбор. И жалеть о нём – не мог позволить себе такой роскоши. Пиксис – несказанная любезность – слушал его молча на обратном пути, не перебивая, будто ждал этого разговора всю жизнь. Ривай глянул в зеркало заднего вида – он ехал на заднем сидении, непривычно опустив вниз уголки губ, уставившись в окно ничего не выражающим взглядом, сверлил глазами невидимую точку перед собой. Сидел неестественно прямо, положив ногу на ногу, безвольно опустив на колени сцепленные руки – внимал. Ривай перевёл взгляд на дорогу. Он не умел говорить красиво, его не учили – в военной академии только, на редких уроках грамматики и языка, он научился читать и писать, да и этот навык ему пригодился лишь в составлении и написании отчётов. С рождения сильный физически, умственно он никогда не вырывался, учитывая свой большой шаг назад в общем развитии, но, благодаря смекалке и реакции – учился быстро. - Дядя макал меня в грязь снова и снова, насмехаясь, какой нескладный недоросток растет. Упрямо игнорируя тот факт, что всё раннее детство я рос в темной комнате борделя, где работала мать, почти не видя солнечного света. И когда она умирала, не в состоянии брать клиентов – моя кожа уже настолько сливалась со скелетом, что я сам был, как тот живой мертвец. - Важно понимать, что мы имеем право быть слабыми, глупыми, злыми. Мы – люди, мы способны причинять боль и будем это делать. Мы можем считать себя лучше других, лучше кого-то конкретного. Мы можем гордиться своими навыками и умениями, своими талантами, карьерой, жизненным опытом, успехами в любви и воспитанием детей. Всем, чего добились самостоятельно, но никогда… Никогда больше. Не гордиться цветом кожи, местом рождения, чистотой крови – от нас не зависит, где мы очутимся при рождении. Но зависит – какой выбор мы сделаем и где окажемся, когда будем умирать. - Как Вам вступительная речь вечера, мистер Аккерманн? Вы ушли, не послушав и половины. Я понимал, почему, но сейчас, после Вашего маленького откровения, мне стало понятно ещё немного больше. - Ничего девчонка, не знающая о войне и жестокости и грамма того, что знаю я, не может судить о выборе. Я в жизни не сделал ровным счётом ничего хорошего – но я догадываюсь, даже наверняка знаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы я сделал другой выбор. - И как же по Вашему? - Гнил бы на чужих землях. Вместе с Фарланом. - Я бы не сравнивал, на Вашем месте. Его сердце принадлежало другой женщине. А Ваше… - Пиксис сделал выразительную паузу и вперился ему в затылок испытующим взглядом, надеясь просверлить дыру. Хватит. - Хватит. Я не уверен, что любил мать, старик. О какой любви ты, чёрт подери, втолковываешь всё время? - Я ни словом не обмолвился о любви, Аккерманн. Быть зависимым от кого-то можно и не испытав её. - Так можно описать мою любовь к родине. Люби я её по-настоящему – не дал бы похоронить её собственными руками, утопив в крови. Люби я её по-настоящему – боролся бы против тех, рука об руку с которыми стоял в итоге. - А там бы за такие слова Вас бы расстреляли в затылок в упор… Ривай вывернул на подъездную дорожку и резко затормозил, неотрывно смотря в лобовое стекло перед собой: - Ещё всё впереди. Приехали. Они вышли из машины на тёмную снежную улицу. Ривай, не отходя, прислонился спиной к капоту и, согнувшись над огоньком от ветра, глубоко не без наслаждения закурил. Выставил в сторону портсигар с приготовленной сигаретой – Пиксис охотно принял её и сразу отступил на пару шагов. То ли получше его рассмотреть, то ли не внедряться в личное пространство – странный он был сегодня. Острожный, молчаливый больно. - Вы выглядите так, будто Ваш киллер сейчас пристрелит меня с этажа того бизнес-центра, - Ривай изогнул бровь и небрежно кинул большим пальцем себе за плечо, указывая на застеклённое здание за их спинами. Пиксис снова посмеялся – что же это такое, он комиком тут никому не нанимался. - Мой киллер – это Вы, мистер Аккерманн. - Не несите чепухи. Я всего цепной пёс, которого били щенком, чтобы кидался на всех по команде. - Не забывайте, что тот, кто Вас «бил» - давно уже ушёл на съедение червям. А тот, кто никогда и не желал Вам зла – ещё может пострадать. - Не существует людей, которые не заслуживают страданий. И в той ситуации, она всё же была права – не важно, кем ты родился и откуда родом. Всех после жизни ждёт смерть. Тотальное, безграничное забытье. - Получается, нам нет смысла любить. И убивать – тоже. Ривай смерил его долгим-долгим взглядом – казалось, страшная одинокая мелодия гуляет в закромах его сознания, размывая чёткость взгляда, сжимая горло до спазмов. Больше он не отвечал – разговор был окончен. Докурили в тишине. Когда последний тлеющий уголёк погас в темноте, погружая улицу в зимний рассвет без солнца – он развернулся и тихо без слов пошёл по дороге домой. Снег пошёл вслед за ним, укрывая его фигуру от посторонних глаз. Лишь на секунду развернулся, кидая через плечо: - Один вопрос. - Я весь во внимании, мистер Аккерманн. - Почему Советский Союз? Почему мы зачищаем людей именно из Советов? Пиксис долго и мягко игнорировал его вопрос, не спеша отвечать. Потом пригладил усы, надвинул на лицо козырёк шляпы, спрятал руки поглубже в карманы. Тц. Его утомила эта загадочность, как и этот вечер в принципе. - Всё очень просто, сынок. Нет страшнее угрозы для человечества, чем победители. Это закон мира. - К счастью, или сожалению, ни вы, ни я уже не будем в живых, когда придёт момент принимать эту правду и держать следующий удар. *** Ханджи безразлично откинулась на кушетке и пожевала нижнюю губу. Ей было скучно, очень скучно - она терпеть не могла заниматься будничными делами, которые не касались её работы и увлечений, и может, в этот кабинет не попала бы и ближайшие два года. Но необходимость была. За окном бесновался ветер, шатал ставни окон, лучи холодного белого солнца проникали через стекло и били ей прямо в глаза. Ханджи подняла ладонь козырьком ко лбу и полу-раздражённо фыркнула. - Поднимайтесь, мисс Зоэ. Мы закончили, - врач отодвинулась на табуретке и устало прошла к столу, облегчённо опускаясь на мягкий стул со спинкой. Ханджи лихо соскочила с кушетки, одеваясь со скоростью света, готовясь по привычке пропеть все оды благодарностей, прежде чем покинуть кабинет. – Поздравляю Вас. Так и застыла с занесенной над колготками ногой, медленно, будто через силу поворачивая лицо к равнодушно склонившейся над бумагами врачу. Мир крутанулся каруселью перед глазами и застыл вверх ногами – Ханджи на секунду подумала, что она просто упала и где-то помутилась головой. Женщина в белом халате, не заслышав шороха, оторвалась от бумаг и строго взглянула на неё, как на нашкодившего подростка. - Чего застыли? - Поздравляете… С чем? – Ханджи дико расширила глаза, мышцы оцепенели, и из последних сил, на выдохе, на издыхании, на грани истерики – широко улыбнулась. Женщина зябко повела плечами – наверное, ей на долю секунды стало не по себе от такого взгляда, но, мигом придя в себя, небрежно махнула рукой, по-матерински покачав головой. - Вы не ждёте ребёнка. Не переживайте так. А поздравляю я Вас, потому что с такими показателями беременность Вам сейчас противопоказана. Я выпишу Вам больничный – на работу недельку-вторую тоже лучше не ходить, и это не рекомендация – это необходимая мера. Вы очень слабы, мисс Зоэ. Вы слышите меня… мисс Зоэ? Ханджи не слышала. Оделась на автомате, отступила пару шагов, уронила себя на стул напротив стола, слушая поучения врача и ожидая, когда та выпишет рецепт – посмотрит потом, что там, она всё равно ни во что не вникала. Приложила пальцы к губам – и затряслась в приступе беззвучного хохота, до побеления костяшек сжав скомканную ткань на коленях. Зачем же пугать-то так, черт побери? Ханджи глянула на улицу невидящим взглядом, из закрытого окна тонко потянуло сквозняком – ей почему-то до одури сильно захотелось туда, на негнущихся ногах, на холод, на воздух, в снег, на солнце. Cобирать кукурузу с полей и ходить в провинциальные театры под открытым небом. Носить клетчатые рубашки и танцевать босиком на газоне у соседей. Кружиться в тишине злосчастного бара, пока пара серых глаз не сводит в черноте прицела со спины… Не хотелось совсем. Но было настолько естественным, неизбежным и необратимым, что она задохнулась собственным вдохом и – задержала дыхание. За дверь госпиталя вышла, не проронив ни слова. Грудь её внезапно задрожала странным утробным смехом – но её никто, уже, нигде не слышал. Ханджи медленно пошла по дороге, больше всего на свете желая для всех сегодня остаться незамеченной. Она обернулась по сторонам и, стараясь не выдавать себя, всё-же почти сорвалась на бег. На улице не было ни души. Никто... Никто больше не следил за ней...