Ende des Schweigens

- Думай о возвышенном. Ривай резко проснулся, но по привычке не открыл глаз. Прислонился съехавшим плечом о выступ окна в углу и даже сквозь плотную ткань зимней плащовки почувствовал, насколько оно ледяное. Он сильнее сжал в ладони оцепеневшие пальцы и скрестил их на застывшей без дыхания груди. Казалось, в вагоне было холоднее, чем на улице – перчаток он не носил, шапок не любил. Меховой капюшон бесполезно висел за спиной, и он почувствовал, как с намокшей челки начинает медленно стекать талая вода. Закрытые глаза обостряли ощущения. Он проснулся резко, но не открыл их, чтобы ослепительно белый свет не ударил в глаза. Давно ему не снились сны – так, лишь кошмары. Нестрашно. Человек всегда имел обыкновение ко всему привыкать… Снились ему не уродливые монстры и вылезающие из-под шкафов чудовища. Не люди с вывернутыми наизнанку внутренностями, не оглушающая дробь автоматов, снились не куклы с вылезшими глазницами, не моря крови по колено. Не океаны. Ему снился запах гари и темнота на уровне глаз. Ночное небо, черный дым. Снилась беспроглядная пустота. Ривай вспомнил – только почва под ногами присутствовала твердая, словно испещренная трещинами сухая земля, – и неосознанно сильнее вдавил подошвы сапог в пол под собой. Разглядеть хоть что-то вокруг ему так и не удалось – смотри, хоть глаз выколи… В темноте кричали. Так душераздирающе, словно тысячью лезвий вдоль по рукам, словно резали изнутри, словно лезли липкими руками и ворочали внутренности, загребая их в мокрые ладони... Хотелось согнуться пополам и заткнуть уши, лишь бы заглушить все остальные звуки, хотелось вынырнуть из ледяной воды, увидеть свет, солнце, небо, собственные руки, очертания предметов – Ривай лишь стиснул зубы, отпуская сон, и открыл воспаленные глаза. Тихо было, словно в морге. Он не услышал даже мерного стука рельс – поезд качало мягко, плавно, словно на волнах. Укрытое инеем стекло шло морозными трещинами, и Ривай подумал как бы невзначай– если тонкая поверхность, не выдержав давления, сейчас лопнет у него на глазах и разлетится в щепки – он не попытается увернуться. Небо было масляно-черным, словно чернила – только лежащий на нетронутых полях серебрящийся снег подсвечивал его, отливая в густой темно-синий. Он слишком, так давно не видел настоящих звезд… Ему не стоило особых трудов отодвинуть замерзшее окно, которое не открывали, казалось, с августа месяца. Со скрипом стекло отъехало в сторону, не выдерживая сильного напора – в помещение хлынула ветром первая за этот год ноябрьская метель. Ривай поднял вверх голову и засунул руки в тонкие заледеневшие карманы. Ему в запястье почти больно уперлось острие прикрепленного к поясу брюк ножа – он намеренно прижал руку теснее и, ожидая этого, привычно ничего не почувствовал. - Думай о возвышенном. Во сне, знакомый до боли голос шептал ему тихо, но он услышал, не взирая на крик. «Думай о возвышенном». Что оно, это возвышенное, им когда-то забыли сказать или намеренно говорить не стали, он не знал. Он не думал о теплых летних днях, не думал о солнце в родных краях, не думал об уютном доме и ждущей его где-то далеко семье – всего этого не существовало, существовать не могло. Он не думал об улыбках детей, о чистых накрахмаленных рубашках и теплом ужине. Невозмутимая женщина, коротко постучавшая в закрытую дверь и равнодушно спросившая о том, будет ли он чай или кофе, невольно поежилась – от холода в тесном помещении, или от того, что странный, смертельно бледный человек, даже не пошевелившись, выдавил сквозь зубы тихое «Не нужно» таким полным задушенной ярости голосом, что сердце уходило в пятки. Было неважно. «Думай о возвышенном», – возвышенной она отнюдь не казалась. *** Ему часто приходилось ездить на поездах – там, правда, сиденья были обиты синим бархатом и вагоны прогревались так хорошо, что приходилось стаскивать мундир, расстегивать верхние пуговицы, закатывать рукава рубашки. Тогда, за окном, проносились сплошной линией зеленые поля, высокие деревья и самые красивые на свете цветы, там были громкие бодрые голоса, которые он не слушал, там был смех, от которого не улыбался в ответ… Здесь белым-бело, как в персональном аду, холодно и сыро, здесь он один – и здесь это не пугает. Ему снилось недавно – не океаны крови и не рассыпанные по выжженным землям пули. Живые люди с незнакомыми ему, а может просто забытыми лицами, на глазах превращались в человекоподобных пятнадцатиметровых тварей, и тянули к нему свои руки, тянули, обнажая в улыбке желтые зубы, обратив по-детски наивные свои, жестокие глаза. Ривай медленно моргнул и, подняв на заснеженное окно тяжелые веки, резко вынул из-под сидения потрепанную дорожную сумку. Перед глазами навязчиво стояло прекрасное, как рай, небо – тянущиеся к нему испачканные кровью руки чудовищ на его фоне смотрелись почти привычно… Он не услышал, как они остановились – было тихо, но характерный при остановке поезда звук дал ему нужный знак: Ривай покрепче сжал ручку полупустой сумки и надвинул на лицо широкий меховой капюшон, скрывая за ним сухие глаза – он должен был остаться незамеченным, чего бы ему это не стоило… Даже скрытое плотной тканью, лицо сковало холодом, пробирающимся под шею в ветхую одежду – небо было беспроглядно черным, хотя внизу, у самых ног, сияло чисто-белым, словно кто-то решил поиздеваться над ним... Ривай ступил на промерзлую землю и, не останавливаясь, спокойно зашагал по белому на выход с перрона. Воровато оглянулся по сторонам, ища пустую дорогу - снег хрустел под ногами, словно кости. Метель не прекращалась, это было неважно. Человек всегда имел обыкновение ко всему привыкать. Что было делать тому, кто человеком быть перестал, он не знал, не задумывался конечно. Вокруг было тихо, как перед самым страшным взрывом. Что-то должно было начаться...