Ende des Schweigens

Ему казалось, для него все уже было закончено... Тогда он находился где-то между Англией и Францией, ожидающий этого конца так, как не ждал ничего в этой жизни. Так неизлечимо-больные люди ожидают скорой кончины, утеряв всякую надежду на спасение. Он видел многое и многих, он смотрел, упрямо не отводя взгляда, и – готовился к смерти. Это было закономерным – он видел смерть, во сне и наяву, – смерть никогда не оставляла его одного. Многие из его сослуживцев перерезали себе вены, кого-то вытаскивали из петли, кого-то нашли застреленным, что было самым привычным. Он видел. Они разбегались, как крысы с тонущего корабля, те, перед чьим взглядом приходили в ужасы сотни, миллионы, тысячи все эти пять лет. Сходили с ума, сдавались с поличным, покорно открывали грудь для пуль, больше не обещали мстить - и тут же убегали, убегали, убегали жалкими преступниками оттуда, где какими-то месяцами ранее сами себе казались богами... Он был с ними. Он. Был. Ими. Ривай смотрел. В отличии от других, ему было не страшно, совсем не страшно, он спал по ночам, не вздрагивая от каждого шороха, он не срывался с места при любой угрозе и не доводил себя до паранойи по ночам. Каждый вечер, как раньше, выпивал по две чашки чая без сахара, и в глаза любому прохожему смотрел невозмутимо и настойчиво - будто сам желал быть поскорее разоблаченным. Его не поймали и, казалось, даже не пытались: к счастью ли, к сожалению... И он мог... Многое мог. Мог мстить. Мог сдаться. Мог убить кого-то без зазрения совести, не понеся наказания в очередной который раз. Человек сам делает собственный выбор - вариантов выбора, как всегда, было предостаточно. В провонявшем рыбой и морской сыростью порту он отбыл на британском корабле в одну сторону без права на возврат. Провожал взглядом проклятую Европу – никто его не искал и искать не собирался... *** Его ослепило на секунду - он сощурился с такой брезгливостью, что добродушный круглолицый старик, который предложил подвезти его, хмыкнул и неловко почесал в затылке, ненавязчиво скрывая за улыбкой опасливый взгляд. Невысокий жуткий мужчина шел в непонятном направлении странной походкой – не прогуливался, но и не спешил. Не был похож ни на местного, ни на путешественника, шел четкой, быстрой твердо отточенной походкой солдата - словно вел несуществующую армию на поле боя, словно целому огромному миру был ненужным и чужим, словно готов был идти до тех пор, пока не умер... В салоне старого перекошенного авто были затемнены окна, пахло протухшим сыром и дешевыми сигаретами – окурки валялись в пепельнице у коробки передач, распространяя вяжущий на языке мутный дым, режущий глаза, он пропитывал волосы и без того пыльную одежду. Ривай незаметно передергивал плечами и кривился, не скрывая отвращения. На выходе сунул в переполненную пепельницу сверху целую пятидесятку, но, отследив недоуменно-благодарный взгляд удивленного водителя, руки для пожатия не подал. Не попрощался – целенаправленно направился в противоположную сторону по улице так, будто абсолютно точно знал, куда ему надо. Словно уже был где-то дома... Его ослепило на секунду – до приступа тошноты. Он бездумно поддел носком сапога снег и выдохнул сквозь плотно сцепленные зубы, выпуская густую струйку белого пара. Колючим холодом обожгло легкие, но жгущее, обтекающее внутренности ощущение почти сразу сошло на нет. Ему не нравилось здесь... Пахло холодом и выхлопными газами, мигающие вывески выедали неоном глаза, и даже снег, подсвеченный мерцанием никогда не угасающих реклам, отпечатывался на сетчатке глаз трупным блекло-голубым. Он слышал об этих местах и не верил. О них рассказывали восторженно, о них говорили, как о другой планете, блестели глазами – после разрушенных посеревших руин безлюдного Берлина эти места казались чьей-то изощренной издевкой, маскарадом для психов, раем для демонов. Раем для таких, как он, по идее... Ривай вдыхал отрезвляющий воздух и поглубже засовывал руки в карманы плотного плаща - почему ему так паскудно-то в этом раю, он не думал, не хотел и не собирался... Он хотел принять ледяной душ и завалиться спать даже не в идеально чистую постель без задних ног. Он был раздражен, он был в ярости, он был грязным и уставшим, он был на грани убийства и, в очередной раз, это совсем не смущало его, не пугало. Четырехэтажная, отделанная темным кирпичом гостиница напоминала обыкновенный отель для беженцев, из которых он так часто выводил напуганных рыдающих людей – в которых он убивал, не моргнув и глазом, не усомнившись ни на секунду в своей правоте. Теперь он был намерен жить в подобном месте сам, отстраненно осознавая, что его это, на самом деле, более чем устраивает. Темно и пусто было внутри – на удивление просторный холл освещался только маленькой лампой. Сливающаяся с полумраком дубовая стойка, что, видимо, служила местом для регистрации, пара истертых диванов у стены да одинокий чахлый цветок в углу, совсем рядом от того места, где сиял полукругом островок неживого света, проникающего сквозь стекло с яростно освещенной улицы – единственное окно выходило на людную прохожую часть с активным автомобильным движением. Рабочего или управляющего на месте не наблюдалось. Дерьмо... Он услышал звук скрипящих по снегу шин и повернул голову - резко. Открылась задняя дверца тошнотворно желтого такси - на скользкий асфальт ступила коротко стриженная белокурая женщина, за ней, через пару секунд, неуклюже вывалилась еще одна, цепко, чтобы не упасть, схватившись за руку первой. Через секунду накинулась на нее с прощальными объятиями – издалека она могла показаться вусмерть пьяной. Он не слышал – видел, скорее, как взахлеб она смеялась, чуть не сгибаясь пополам и рассеянно утопая тонкой обувью в глубоких сугробах. Ривай тяжело оперся локтем о регистрационную стойку, быстро моргнул глазами в темноте, словно ночное животное. Впуская вслед за собой неоновое свечение, рассеянно стряхивая прилипший снег с тонких каблуков, она появилась на пороге буквально через пятнадцать секунд после – белокурая женщина, вежливо кивнув и снисходительно улыбнувшись ей в ответ, села ранее обратно в то же такси, оставив её посреди улицы совершенно одну. Ривай взгляда не отвел, но по привычке напрягся с готовностью. Женщина слегка прихрамывала, упрямо смотря в пол и, казалось, совершенно не замечая его – подвернула ногу во время танца в каком-то кабаке или же на льду на выходе из него, ему было неинтересно... И только когда подошла ближе, досадливо покачивая головой, и стащила с обеих ног не по погоде ботинки, он понял, что хромает она вовсе не из-за травмы - каблук надломался у самого основания, и он совсем не к месту вдруг подумал, что если бы она продолжала на них стоять, он бы сам еле доставал ей до середины лица. Дылда двухметровая. - Вот что это такое! Опять этого лентяя нет на месте, когда он так нужен! Три года назад, когда я только приехала сюда, вот всё было абсолютно так же, совершенно! – высокая и худая, она порывисто бросила ненужные туфли и облокотилась рядом о стойку, сейчас став с ним почти одного роста, выложила на стойку пару кожаных коричневых перчаток, добавила так издевательски радостно, что его чуть не передернуло. - Вы же давно ждете, не та-а-ак ли? Она носила очки, и волосы у нее были темными, почти черными, собранными в нелепый пышный хвост на затылке – сливались с темнотой вокруг. И совершенно несуразная улыбка на лице – горела в полумраке, как и красные от мороза щеки, и губы, подкрашенные слоем наполовину стертой помады. Даже дышала странная девка шумно, надрывисто, словно, не останавливаясь, пробежала стометровку на этих самых каблуках, и не отдышаться. Тепло от ее дыхания грело, случайно попадало на пальцы, и он невольно одернул руки подальше, раздраженно сдернул с головы капюшон. Не ответил. Ему было темно и громко, но он не терял бдительности, готовый к удару в спину в любую секунду. Очкастая девка перегибалась через всю стойку, непринужденно оторвавшись ногами от пола, глупо кряхтела, дотягиваясь руками до края своего брелока, ловко поддевая его на указательный палец - подмигивала, улыбалась, казалось бы, не ощущая ни грамма неловкости в его присутствии. В его присутствии люди ширили в страхе глаза и молитвенно сжимали ладони, в его присутствии люди рыдали и молили о пощаде. В его присутствии люди умирали - и в последнюю очередь такую смерть можно было назвать быстрой и безболезненной... Ривай опасно выпрямился и медленно повернулся в сторону, где слышался ее смех и неприлично громкий голос. Сколько он уже так стоял? Она уже весело переругивалась с каким-то мальчишкой наверху и в шутливом приказном тоне давала ему какие-то неразборчивые распоряжения. "Ханджи Зоэ"... Так назвалась, кажется? Маленькая шлюшка. Не знала, с кем связалась... Ривай равнодушно бросил взгляд в окно и снова скрыл лицо за слоем капюшона. Демоны только засыпали в своих убежищах...