Лекция окончена, всем спасибо

Нет, та, которую я знал, не существует. Она живет в высотном доме, с добрым мужем. Он выстроил ей дачу, он ревнует, Он рыжий перманент ее волос целует. Мне даже адрес, даже телефон ее не нужен. Ведь та, которую я знал, не существует.

В выходные мы решили уехать на дачу. У мужа был домик в пригороде, всего в тридцати километрах, рядом с рекой, но там жили его родители, с которыми у меня не сложились отношения, и потому мы редко навещали их. Муж терпимо относился к тому, что я отказывалась соответствовать схеме классической семьи, в которой невестка ради того, чтобы было «как у людей», общается со свекровью, делая вид, будто эта женщина ей интересна. Но сейчас же я уже дошла до того, что хотела уехать куда угодно, лишь бы не оставаться в городе, где все люди, казалось, думают и говорят лишь обо мне, осуждают лишь меня, хотят уничтожить мою жизнь, потому что их собственная скучна и темна, и в ней никогда не будет ничего подобного. Скрыться в провинции - что может быть банальнее? Скрыться от шепота студентов на лекциях, от отчужденности начальства, от разговоров за спиной, от слухов и боли. Помечтать, что можно вдруг взять и остаться там навсегда. Стать ближе к богу. Впитать в себя исконное, настоящее... Жить на земле, перебирать ее руками и твёрдо знать, зачем живешь... И я согласилась поехать в Рижское. В пятницу вечером мы сидели в машине: ребёнок с планшетом в руках, сосредоточенно-злой муж и я... Я пыталась шутить, выбирая в качестве объектов все, что видела в окно - упавший фонарный столб, смешно идущего прохожего, облако, напоминающее по очертаниям фигу, но мои шутки не имели успеха, и я сникла. Я сама чувствовала, какой фальшью веет от всех слов. Я даже слышала треск тех белых ниток, которыми был сшит наш брак. Просто в какой-то момент происходит то, что нельзя простить, и если ты долго испытываешь на прочность доску, то она обязательно сломается. Родители мужа встретили нас неожиданно тепло: с внуком они общались нечасто, и поэтому готовы были изображать радушие по отношению ко мне, сразу же стали восполнять пробелы, водить его по гостям и играть с ним, и таким образом я оказалась свободной от родительских обязанностей почти на все выходные. И вот после целого дня бесцельных прогулок по окрестностям, где мне приходилось пробираться по кустам и зарослям, избегать борщевика и вязнуть кедами в сырой ещё земле, вдруг пришло сознание того, что все, происходящее в мире – это просто цепь случайных событий, которые только с точки зрения высшего разума могут быть построены в одно логическое целое. Ты вдруг понимаешь, что просто много лет пыталась найти себе что-то, что могло бы тебя поддерживать. Кто-то находит это в боге, кто-то – в дьяволе, кто-то – в коммунизме, в детях, в политике, в курице-гриль, в сексе, в порнографии, в кофе, в машине, в футболе, в окне, в песнях, в репродукциях… Но не ты. Тебе нет пристанища. Тебя ничто не спасает. И вот ты понимаешь, что самые умные – не могут найти себе пристанища, потому что твердо знают – его нет. В этом мире нет ничего, за что можно зацепиться. Все ненадежно, все зыбко, потому что мир – набор бреда. И ты – сгусток этого бреда. Но даже за бред не зацепиться. И даже природа была несчастна. Небо тускло-серого цвета равнодушно катило свои волны над нами. Холодало, шел дождь. Вечером улицы вымирали, никому не хотелось выходить из дома. Это были странные дни, дни оцепенения, холодного равнодушия, усталости, тишины; дни, проходящие без событий, кроме тех, что совершаются внутри тебя, дни пустые и одинокие. В них не было боли, но не было и счастья. В них было тупое безразличие и сознание своего собственного вечного одиночества. Странные дни продолжались, и никто не знал о них. На следующий день утром я лежала на кровати и слушала, как дождь касается листьев. У него был особенный звук. Затяжной, поняла я. Он начинается неспешно, и, когда расходится, его песня похожа на бульканье пены в каком-нибудь водопаде. Он умен, этот дождь, не то что его брат – ливень – тот сдуру кидается вниз и умирает, разбившись вдребезги о землю. Этот дождь спускается потихоньку, делая один шаг за другим, он медленно кропит все вокруг, оставляя пятна на одежде и пыльной дороге. Он как игра на пианино: то стихает, то начинается вновь; с ним его подружки – молнии, но они спокойны и рассудительны и не тратят силы попусту. И такой дождь кажется вечным. Как его описать? Полоска неба цвета сливок над крышами домов, над ней сереет высь. Серебром текут ручьи под дождем. Я смотрю, как проходит день. Курю. Откладываю то, что должна сделать, что нужно сделать, что невозможно сделать... Все разбрелись. Работать было невозможно. Муж улегся на диван и включил телевизор. Сын играл в машинки. Я валялась и перечитывала книги своего детства: у родителей мужа была неплохая библиотека. Книга ведь это тоже бутылка с напитком. Однажды ты выпила его и захмелела, и тебя потряс вкус. Ты захотела повторить. И ты выпила ее еще раз. И так было много раз, а потом ты забыла вкус напитка, но ты помнила то ощущение хмеля, и тебе достаточно лишь открыть бутыль, но уже не пить ее, а лишь глотнуть, чтобы воскресить в памяти все остальное. Я пробегала страницы глазами, откладывала, брала другую. С возрастом чувства мои изменились. Я уже и забыла, каково это – чувствовать боль, радость, счастье. Остались полутона, получувства, неясные ощущения – но, господи, как далеки они были от тех, прежних. И хоть бы не помнить, что умела, умела – и чувствовать и плакать и думать и страдать. А сейчас… Остался какой-то пепел. Я думала о тебе. Боролась с собой. Чувство вины глодало меня все сильнее, и потом я не выдержала. Дрожащими руками я взяла телефон, вошла в контакт и открыла последнее сообщение, присланное тобой. Я приду. Два слова, а сколько счастья! И Господи, как давно это было. Я вспомнила ту светлую аудиторию, твою податливость в моих руках, запах твоих волос и шеи: такой детский и взрослый одновременно, твою нежность. И ворвавшийся в это волшебство голос суки-Ренаты. Такое ощущение, что она шпионила за мной. Стоп, сказал кто-то внутри меня. А почему бы и нет? Почему бы ей и не шпионить? Рената слишком искренне ненавидит меня теперь, чтобы не заподозрить... Что? Что у неё есть чувства? Может, к этому все разговоры и намеки, слезы на корпоративе, курилка и переписки в контакте? Может, она хотела того, что я испытывала к тебе? Я отмахнулась от этих мыслей. Почему с женщинами так все сложно? Почему мужчины на порядок проще, и отношения с ними выстроить проще? Дай ему себя и готовь еду - и он будет счастлив и даже не заметит, что за твоими действиями нет любви, потому что для него действия - это доказательство этой любви. Слова - прах, эмоции - преходящи. А вот когда ты целуешь его и обнимаешь, когда отдаёшься, когда ставишь тарелку с ужином и надеваешь после ужина прозрачное белье - вот тогда он поймёт, что ты его любишь. Почему? Прости меня. Пять раз я набираю сообщение и стираю его. Пять чертовых раз. Потом решаюсь. В конце концов, это я тебе должна. Ты имеешь на это право. Ты подставилась под удар, и я обязана попросить прощения, пусть я его не получу. Пусть ты даже не ответишь. Но в глубине души я умоляю тебя: ответь! Дрожащий палец нажимает ОТПРАВИТЬ. Сообщение ушло. Я вижу синий кружочек рядом с ним. Потом открываю твою страницу. Судя по надписи под именем, ты была онлайн час назад. Значит, ты не ушла в себя, значит, выходишь в сеть, общаешься с кем-то или хотя бы просматриваешь ленту новостей. Я бездумно брожу по твоей странице, стараясь не замечать фотографию: зеленые глаза слишком препарируют меня, чтобы я могла в них смотреть даже через километры пространства. Потом я выключаю звук, убираю телефон и пытаюсь не думать об этом хотя бы час. Руки постоянно тянутся туда, к пластиковому тяжелому прямоугольнику, но я не позволяю себе даже подходить к куртке, в карман которой положила его. Вместо этого я засыпаю. Я думаю. Я думаю о многом. Но в конечном итоге, что это дает мне? Разве жизнь моя упрощается от того, что я сознаю все эти вещи, которые я сознаю? Мне надоело думать об этом. Меня зовут бывшая нормальная жительница города Н., бывшая любящая мать, бывшая примерная жена, бывшая счастливая представительница прекрасного пола. Кто теперь я? Кто даст мне имя? Я влюбилась, как многие, но все же - иначе. Я прохожу это в одиночестве, этот страшный курс выживания, в пустоте, в неведении, когда не с кем посоветоваться, не к кому прийти, когда никто не может утешить, помочь, спасти. Что же это за чувство? Я смотрю на людей. Я возвращаюсь с работы с опухшими глазами, с дрожащими губами, я боюсь смотреть на себя в зеркало, я боюсь обнять своего ребенка. Я перестаю существовать с каждым новым днем, я чувствую, как из меня утекают силы, которые дают мне жизнь, и это приятно и страшно – сознавать, что ты скоро умрешь, и я только жду, чем все это закончится. Мне интересно, до какого состояния безумия я могу дойти. И я знаю это. И ты это знаешь. Когда это началось? Месяц-два назад? Кажется, что это долго, но они протекают незаметно, эти дни и ночи, оставив след разве что только на забрызганном заднем стекле автомобиля. Жизнь продолжается независимо от того, кого мы любим и по кому тоскуем. Жизнь безразлично течет вокруг нас, несет нас вперед, не слушая слабые возражения и крики отчаяния. И молиться бесполезно, потому что мольбы возносят те, кто на что-то надеется... Я просыпаюсь в холодном поту. Некоторое время лежу, пытаясь понять, где я, вяло обводя глазами комнату, потом бегу к валяющейся на кресле куртке. Дрожащими руками беру телефон. Сверху виден значок сообщения. О Господи. Открываю. Мне не за что Вас прощать. Ни смайликов, ни скобочки. Сухо и на Вы. На меня прямо веет этим холодом. Тем же, что был в твоём последнем взгляде. Я виновата перед тобой. Я не должна была так поступать. Не должна была что? Целовать тебя? Давать надежду? Рождаться на свет? Я сама пошла на все это. Вы просто делаете то, что должны. И я делаю то, что должна. Так сухо и по-взрослому. О Марина... неужели я потеряла тебя навсегда? Неужели растоптала все лучшее, что было между нами? Мне становится страшно. А что ты должна? После паузы ты отвечаешь. Зачем Вы пишете мне? Я глубоко вздыхаю и набираю ответ, и это истинная правда. Я не знаю. Я не знаю, почему люблю тебя, хрупкая и сломанная девочка, почему ты так привлекательна для меня, и почему я хочу быть только с тобой. Я боюсь думать о причинах. Я чувствую, что не могу дышать без тебя. Потом как будто кто-то другой, не я, опять берет телефон и набирает второе сообщение. Я хочу с тобой поговорить. Что я делаю? Почему я это делаю? Я не знаю. Мне нужно, просто нужно с ней увидеться. Сделать это последний раз перед тем, что меня ждёт дальше, перед этой бездной, в которую я упаду, чтобы никогда больше не быть живой, не ломаться, не ощущать сердце бьющимся в груди комком счастья... Главное, спрашиваю я себя в ожидании ответа, где та грань, за которой начинаются по-настоящему плохие поступки? Как узнать, если ты делаешь что-то поистине плохое? Почему кто-то знает, что плохо, а что хорошо, а я не знаю? На самом деле, этого не знает никто. Все мировые войны, все страшнейшие человеческие конфликты начинались единственно от того, что люди пытались найти человека, который бы говорил им, что хорошо, а что плохо, потому что сами они этого не знают. И все эти христиане, баптисты, нацисты, лютеране, либералы, консерваторы, скинхеды, панки, наркоманы и иже с ними просто думают, что нашли ответ на вопрос, что хорошо, а что плохо, но на самом деле они обманывают себя, ибо никто никогда не скажет нам, что хорошо, а что плохо. И жизнь моя не складывается, может быть, оттого, что я всегда мучительно пыталась ответить на эти вопросы, но каждый раз чувствовала, что не смогу найти решение. В итоге я пришла к тому, что стала идеализировать свое прошлое. Оглядываясь назад, я видела сначала девочку, потом женщину, которая во всем была лучше и счастливее меня, потому что в тот момент жизни, как мне казалось, она точно знала ответ на все вопросы. Я не понимала тогда, что каждый миг своей жизни я была несчастлива, просто с годами я становилась все несчастливее, поэтому прошлое несчастье представлялось мне счастьем. И вот сейчас впервые в жизни я ощущаю счастье не как прошлое, а как настоящее, я понимаю, что может быть хорошо здесь и сейчас, и мне не нужно вспоминать об этом, жалеть об этом, хотеть это вернуть... Пиликает телефон. Я дрожу. Мы можем встретиться сегодня? Потом я лихорадочно кидаю в сумку вещи, придумываю, что маме стало плохо, что она попросила привезти лекарство, леплю из лжи высокий непрочный песочный замок, и мысль, что муж может сам позвонить и узнать, что на самом деле с мамой, не приходит мне в голову. Точнее, приходит, но позже, когда мне уже все равно. Я прошу у него ключи от машины, целую сына и мчусь в город, и мне кажется, что я живу только здесь и сейчас, вот в этом салоне, где играет радио и пахнет мужем, а на заднем сиденье стоит креслице сына, где шины шуршат по асфальту, а впереди маячит узкая серая лента города. Все ответы, которые я могу получить, ждут меня там, в твоих глазах. Ощущение, что я совершаю страшное преступление, не покидает меня и тогда, когда я захожу в один из сетевых магазинов, беру, не глядя, какие-то продукты, что-то к чаю, большую бутылку водки (зачем, и сама не знаю), когда открываю, дрожа, дверь квартиры, где все остро напоминает о живущих здесь людях и в то же время выглядит другим, потому что этих людей сейчас нет. Потом сажусь на кухне за стол и жду. И я жду так долго, что, когда раздаётся звонок в дверь, мне кажется, будто прошло сто лет, а не полчаса. Я открываю. Ты стоишь на пороге, очень спокойная, будто бы я - твой репетитор, а ты просто пришла на занятие, и есть небольшая неловкость, но она быстро пройдёт, когда закончится урок. Ты ниже меня, и в свете закатного солнца твои волосы вспыхивают огнём, золотятся и блестят. Ты облизываешь губы и молчишь. Ты смотришь так, словно видишь меня впервые. И одновременно так, будто видишь в последний раз. - Проходи, - говорю я и делаю шаг назад. На тебе синие узкие джинсы, кеды и белая футболка. Через плечо висит сумка, и когда ты поднимаешься на цыпочки, чтобы повесить ее на вешалку, под тканью футболки я вижу твои острые лопатки. - Куда идти? - Деловито и вежливо. - Хочешь, покажу тебе квартиру? - Деревянным голосом говорю я. Пусть я творю сейчас нечто невообразимое, пусть мне гореть за это в аду, зато приличия соблюдены. Ты кажешься обескураженной, но тем не менее сдержанно киваешь. - Да, покажите. Я веду тебя в гостиную, потом в комнату сына. Останавливаюсь возле двери нашей с мужем спальни, но войти туда не могу. - А там... - Я поняла, - сухо киваешь ты и смотришь на свои носки, мнёшься, а я вдруг остро ощущаю неправильность всего происходящего: посмотрите, великовозрастная извращенка, пока муж на даче, пригласила девочку в свою квартиру и собирается... Что? Что собирается? - Зачем вы позвали меня именно домой? - Вдруг спрашиваешь ты, закусив губу. Я не знаю, что ответить. Пожимаю плечами, глядя на тебя. - Почему не в кафе? - Я хотела поговорить спокойно. И называй меня на «ты»... Мы же, кажется,... Но мои слова остаются без ответа. Ты проходишь на кухню, садишься на край диванчика, подвернув ногу - точно так, как ты это делала в аудитории на моих уроках. Смотришь в окно. Чувство неправильности происходящего затапливает меня все сильнее. Я тону в нем. Здесь, у меня дома, все видится другим. На полу забытая игрушка сына - маленькая модель Мерседеса. Кружка мужа на раковине. Запах геля для мытья посуды. И ты, словно чужеродное вкрапление в эту привычную светлую картину семейного счастья. Кто здесь лишний - я или ты? - Чай? Кофе? - Кофе, если можно, с молоком. Я вспоминаю, что молока нет, и понимаю, что, битый час шляясь по магазину, я накупила чёртову кучу сладостей и всякой дребедени, но не взяла молока! - Молока нет, - говорю я со злостью. - А чёрный ты не пьёшь? Ты мотаешь головой, и в этот момент становишься похожа на себя прежнюю - ту, которая весело смеялась на переменах и беззлобно подшучивала надо мной в коридоре перед лекциями, на обычную студентку в джинсах и белой футболке, слушающую музыку и бегающую пальцами по экрану смартфона. Мне хочется поцеловать тебя, но я разобьюсь сразу, если прикоснусь к тебе хоть кончиком пальца. - Тогда чаю можно? Я наливаю тебе чай, а себе - очень крепкий кофе. Сажусь напротив. - Я закурю, не возражаешь? Ты вскидываешь свои большие глаза - они так по-детски серьёзны, и я теряюсь под этим глубоким взглядом. - А мне можно? Пока мужа и сына нет, я позволяю себе курить на кухне, и сегодня у меня будет сообщник. Грешить так грешить. Ставлю пепельницу, и мы молча курим. - Марин, я хочу... я хочу извиниться перед тобой... - Не стоит, - усмехаешься ты. - Вы это уже сделали. Два раза - перебор. - Я... пойми... мне нельзя терять эту работу... и если бы ты не проявила такое великодушие... такое... я не знаю... ты по сути спасла меня... Я долго говорю. Говорю о своей жизни, о том, как непоправимы могут быть ошибки, как страшны последствия глупостей и прочее-прочее... Ты слушаешь очень внимательно, будто я сейчас стою на кафедре, а ты сидишь за партой, и твои глаза абсолютно серьёзны, вот только чувств в них нет. Есть внимательное и вежливое участие. Есть глупая тетка под тридцать, которая начала играть в игры, оказавшиеся ей не под силу и за годы не усвоившая ещё, что за все приходится платить. И она сидит, глупо оправдываясь перед студенткой, благодаря ее за то, что та не сломала, не разрушила видимость ее жизни. Жалкое, жалкое, жалкое зрелище... Потом, осознав всю нелепость своих высокопарных слов, я замолкаю. Ты киваешь и тушишь сигарету в пепельнице. Я смотрю на твои тонкие пальцы. - Марина... Я расскажу тебе, что будет, если... если все это продолжать... И тут ты прерываешь меня. Ты говоришь очень твёрдо, хотя я и вижу, как бьется у горла жилка, бьется словно птица, попавшая в силки - так можно чувствовать в девятнадцать, но не в тридцать. С такой сокрушающей и все понимающей силой. - Это я расскажу вам, что будет. Вы станете жить с мужем, только все равно потом разведетесь с ним. Каждый раз, глядя на него, вы будете ощущать странное чувство: вину, смешанную с презрением. Вы будете пытаться заглушить это чувство, и в какие-то моменты вам это удастся, но оно будет возвращаться вдвойне. Потом он начнёт замечать, что что-то не так. Он будет требовать любви, а вы не сможете ее дать, и пойдут ссоры, которые в итоге приведут к разводу. Вы протянете ещё год или два, после этого выгоните его из дома, придумав какую-нибудь тупую причину, вроде той, что он вас не обеспечивает, а муж будет думать, что у вас, конечно, появился любовник. Все родные станут недоумевать, разводить руками и жалеть, и только его мама обрадуется, что наконец-то драгоценный сыночек женится на ком-то нормальном. С работы вы уйдёте, потому что все будет напоминать вам о моменте, разделившем вашу жизнь на до и после, и ещё потому, что они не дадут вам жизни после того, что было. Вы найдёте другую работу, и это даст вам на какое-то время чувство успокоения, обновления жизни, но однажды прошлое все равно выйдет наружу и напомнит о себе. И вы будете жалеть о том, что оттолкнули от себя единственно настоящее, что было в вашей жизни. И вы будете задавать себе вопросы, на которые никто никогда не ответит, и просить меня у Бога. И вам будет очень больно, несмотря на то, что прошло уже много лет. И вы станете искать, за что можно быть благодарным человеку, у которого вырвали сердце, и на эти поиски у вас уйдут долгие бесплодные годы, но вы найдёте ответ. Однажды вы скажете себе: да, мне дико больно, да, моя рана болит и сейчас, да, я больше никогда не смогу никого любить, потому что нельзя полюбить, любя. Но зато я знаю эту боль, это моя боль, глубже ее нет, и значит - мне нечего бояться. Хуже уже быть не может. Я никогда не встречу никого, кто причинит мне подобную боль, потому что это невозможно. И вы наденете эту боль как маску мудрости, будете ходить в ней, притворяясь всезнающей и циничной, но теряя понемногу то, что когда-то делало вас юной, восторженной, тонко чувствующей девочкой, то есть теряя то единственное, что делает вас вами, и когда вы окончательно утратите это, то окажется, что вам пятьдесят лет, сын давно уже не звонил, чтобы не слышать ваше вечное ворчание, которым вы подменяете материнскую любовь, а вы сами - просто старая никчемная училка, у которой только и осталось радости - вместо того, чтобы жить, рассказывать другим, как живут другие. И это будет все. Остальное неважно. Я долго молчала, глядя на неё. Потом перевела дыхание: - Да, и однажды я захочу найти тебя. Будет лето, я буду на даче, и, возможно, вечером я выпью лишнего и вдруг подумаю - почему бы не написать Марине Певцовой? Ведь прошло уже десять лет, и это будет забавно - пообщаться с ней. Напомнить о себе. Ты киваешь. - Только это не будет забавно. - Потому что я сделаю это не ради того, чтобы пообщаться. - Вы сделаете это потому, что вам станет очень больно, вы захотите вернуть хотя бы что-то, хотя бы часть тех чувств, а еще - потому, что у вас будет целая бутылка водки. Теперь киваю я. - Это не будет забавно. Потому что... Ты ведь тоже выберешь. Ты выберешь, как в фильме «На игле». Выберешь стиральную машину, встречи с подружками, поцелуй перед сном, весенний майский день, модный магазин, смех детей, воскресный пикник, новую машину, печенье со злаками, спокойную старость, рак, четырехкомнатную квартиру, узаконенный секс раз в неделю и работу в офисе. И однажды тебе придёт сообщение от какого-то давнего, не очень приятного человека, и ты вспомнишь о неловкой ситуации, которая произошла в твоей жизни, и тогда - но только тогда - казалась катастрофической, а теперь это будет просто повод выпить несколько лишних рюмок перед сном или криво улыбнуться внутри самой себя, стряхивая воспоминания, как жука с платья. И ты будешь вежливой и приветливой со мной, и ты ответишь на сообщение. Расскажешь, как твоя жизнь, где ты работаешь, расскажешь, что ты замужем и у тебя чудный малыш. Расскажешь и о нем. Ты будешь излучать вежливость и добродушие, пообещаешь прислать фотографию своего ребёнка позже, и потом... потом просто не напишешь ничего в ответ на последнее сообщение. И станешь жить своей обычной жизнью. И это будет все. Остальное - неважно. Мы ещё немного сидим, допивая кофе. За окном шумит, успокаиваясь, вечерний летний город. Пахнет асфальтом, дымом, из окна несутся крики детей, скрип качелей и шуршание колес. Затем ты слабо улыбаешься, протягиваешь руку и касаешься моей холодной ладони. - Хорошо, что у меня была возможность проститься с вами, - говоришь ты, глядя отрешенно и сосредоточенно одновременно. - Это для меня важно. Спасибо. И когда я уже провожаю тебя до двери, смотрю, как ты снимаешь сумку, сводя на худенькой спине лопатки-треугольники, я спрашиваю почти безразлично: - Что ты теперь будешь делать? Ты пожимаешь плечами. - Я переведусь. Но не из-за вас, не беспокойтесь. И не из-за сегодняшнего. Я просто давно знаю, что филология - не мое. Слишком больно все это понимать. Не знаю, как вы терпите столько лет. Я протягиваю руку и мягко убираю с твоего лба прядь полос, почти материнским жестом. - Это дело привычки.