Лекция окончена, всем спасибо

То, что последовало за этими сумасшедшими, горячечными днями, описать невозможно. Наши бесконечные разговоры во время уроков, совещания, как их называл Петр Васильевич, наши обсуждения того, что делать и как поступить, наши переливания из пустого в порожнее - мы неустанно мусолили одну и ту же тему, а я была вынуждена участвовать во всем этом и делать вид, что думаю то же, что и говорю, что я - пострадавшая сторона, и я старательно притворялась, хотя внутри меня росло гадкое чувство страха, смешанное с таким же сильным чувством вины - я знала, что однажды настанет момент, когда спросят ТЕБЯ, и вот тогда-то жизнь моя и кончится, и я изо всех сил пыталась убедить всех этих людей в том, что я ничего к тебе не чувствую, придумывала какие-то истории, которые невозможно было проверить, приплела Череповец, сказав, что именно там заподозрила неладное, и видела, что мне верят, и это было горько и сладостно одновременно. Дома никто не знал о моей ситуации на работе - я притворялась теперь везде, лгала, как запрограммированная, говорила мужу, что я люблю его, по десять раз на дню, исступленно целовала сына, а в глубине души низводила себя до состояния животного, которое прижимается к земле, унижаясь, лишь бы его не пинали ногами. Сама история с конференцией не была чем-то из ряда вон выходящим - мы сумели написать достойный ответ в Комитет по образованию, приложив кучу слепленных на скорую руку отчетов о том, как проводилась с тобой профилактическая работа. Убедить наших чиновников очень просто - напиши сто бумажек, приложи кучу печатей - и дело в шляпе. Оставалась сама эта ситуация, которая быстро стала достоянием общественности - и я ловила на себе любопытствующие взгляды студентов, все чаще слышала шепоток у себя за спиной, а Рената, извиваясь змеей, проскальзывала мимо меня в коридоре, делая вид, что мы не знакомы. Сказать, что я была опустошена - значит, не сказать ничего. Я похудела на пять килограммов и стала похожа на пугало, жалкую тень себя прежней. Порой я смотрела на себя в зеркало и думала - вот же я, а вот моя жизнь, такая единственная и неповторимая. И эта жизнь катится под откос. Потому что у меня нет ни сил, ни власти ее изменить. Как было бы просто, если бы у меня не было мужа и ребёнка! Да, это кощунство, это ужасные мысли, которые надо гнать, но господи, иногда так хочется ощутить себя свободной и счастливой. Не знать, что кто-то ежечасно и ежесекундно нуждается в тебе, требует отрывать от себя куски, чтобы накормить его, постоянно пьёт из тебя живую кровь и питается твоей жизнью. Ни перед кем не отчитываться, не лебезить, не убеждать, не каяться, не чувствовать безмерный груз ответственности и стыда за свои чувства и свой выбор... И так порой хотелось поверить, что у меня впереди ещё много счастливых лет, что я еще смогу почувствовать себя молодой, что я живу! Мне вдруг захотелось бросить все, прыгнуть в машину, уехать подальше и навсегда забыть о том, что у меня были муж и сын, сестра и мать. Я могу выдумать себе другую жизнь, я могу рассказывать о ней всем этим бабам, которых я буду встречать и трахать, они будут влюбляться в меня, а я буду пичкать их этим вздором, выдумываемым на ходу, и все будут довольны. Вот однажды утром я просыпаюсь в своей кровати, засыпанной крошками от вчерашнего ужина, съеденного перед телевизором, и тут звонит телефон и мне говорят, что мой муж и сын разбились в автокатастрофе. Оба насмерть. И что теперь делать? Я медленно осознаю все это, я напиваюсь, я плачу, я приезжаю опознавать тела, вернее, то, что от них осталось, я убираю их вещи, я опять напиваюсь, я свободна. Я одна, никто не мешает мне предаваться извращенным помыслам и лазать по порносайтам. Я могу разбрасывать вещи, неделями не мыть полы и бухать каждый день после работы. Я могу снимать девушек в интернете и утром выпроваживать их из дома. Я могу жить своей скучной, неинтересной, страшной жизнью неуравновешенной училки, которая любит давать сама себе интервью в туалете и может днями не чистить зубы. Я свободна, поет каждая клеточка моего тела, когда я слышу все эти лживые слова в трубке о том, как им всем жаль, что мой чудесный муж и мой чудесный малыш... А я плачу, плохо понимая, почему я должна плакать, но зная, что все ждут от меня именно слез. Я плачу, роняя сопли на черную пластмассу, я напиваюсь, радуясь поводу напиться, я собираю их вещи, складываю их в коробки и увожу на дачу. Я еду по черному шоссе, в окружении светящихся огней, отхлебывая из бутылки, еду в темное Репино, а там скидываю все это в чулан, запираю на замок, обуваю кроссовки и иду по железнодорожному полотну до ближайшего ларька. Я вижу привокзальную полутемную забегаловку, внутри воняет сигаретным дымом, внутри множество пьяных рож, замызганные бильярдные столы, липкие заблеванные столики, обоссанные сортиры, шлюхи и разбавленное вонючее пиво. Я беру себе столько, сколько смогу выпить, я сажусь за стойку и обозреваю окрестности, я пью и пью, я свободна, это мой мир – эти заплеванные стены, эта бездна, эта пропасть алкоголизма, головной боли, осознания себя червяком и свободы от чужих взглядов и мнений… И ко мне подходят какие-то люди, и я пью с ними, и я пою их, а они меня, а потом все теряется в дыму и тумане, и я понимаю - как прекрасно жить. И я буду так жить. Вставать утром и лечиться антипохмелином, а потом снова пить, работать, снова пить, опять трахать всех желающих, снова пить, и делать так всю жизнь, всю долгую одинокую жизнь… В детстве ты точно знала, что с тобой будет. Ты росла и знала – у тебя все будет не так, как у других. Ты будешь самым счастливым человеком на земле, как же иначе? И вот однажды ты выросла и поняла, что тебя постигла та же участь, что и других. Ты всегда знала, что уж с тобой-то этого не случится. Ты не станешь этим обыкновенным живым существом с его работой, домом, мелкими страстишками, двумя-тремя моментами, которые обжигают потом всю жизнь… Но с тобой случилось то же самое. И это причиняло тебе дикую боль. И – любовь. Ты знала – у тебя не будет несчастной любви. Ты не сможешь пережить несчастную любовь, не сможешь вынести, что тебя не любят. И вот ты получила свое – тебя полюбили, но оказалось, что это не самое главное в отношениях. Оказалось, что, помимо любви, у тебя должно быть и еще что-то. И не сложилось. Не получилось, и ты стала одной из тех, кто вынужден забыть о рае, однажды увиденном, и существовать где-то в каком-то болоте. Помнишь тот фильм, про Хитча? Во всем этом фильме есть только один стоящий момент, когда в конце девушка говорит ему: «Ты был прав. Мы будем жить как жили, и все у нас будет хорошо». А он отвечает ей: «Я не хочу хорошо. Я хочу – изумительно». И когда ты знаешь, как – изумительно, то как ты можешь принять – хорошо? И счастливы те, кто способен довольствоваться малым, кто может жить «хорошо», забыв о том, что может быть и по-другому. А что делать тебе, если ты не смогла? Ты не стала жить с синицей в руках и осталась и без того, и без другого. И в глубине души ты чувствовала, что права-то ты… - Может быть, поговорить с родителями? - Вопрос, который мне задал Петр Васильевич после того, как мы кое-как отбрехались от Комитета и утрясли скандал с возмущёнными письмами по поводу твоей вольности на конференции. Я не знала, что ответить. Ты совершеннолетняя, и к чему приплетать сюда твою мать, которая спокойно устраивала свою личную жизнь, и втягивать в это дерьмо ещё и ее? Но я боялась, что если скажу так, он решит, что я испугалась и пытаюсь замести следы. И я неопределенно кивнула: - Возможно, вы и правы... Но звонок твоей маме ничего не дал. Психолог института - прыщавая старая дева с вечно унылой физиономией - не смогла даже озвучить, в чем состояло «страшное» преступление, и лишь обсудила с твоей матерью, все ли в порядке в семье. Мать сказала, что все отлично, но ты приболела и потому не ходишь в институт, но как только болезнь отпустит, явишься на сессию. Но это было ещё не все. Предстояло самое страшное: тебя должны были вызвать «на ковёр». Замдекана не мог просто отпустить ситуацию, ведь по закону мы (то есть учебное заведение) отвечали за тебя, и мы должны были отреагировать, провести с тобой беседу, разобраться в ситуации. И мне сообщили, что заседание Комиссии по ППН («предупреждение правонарушений», так у нас назывался любой разбор полетов со студентами) состоится в ближайший четверг. Мне осталось жить три дня, думала я, идя домой. Через три дня тебя вызовут к декану, и ты во всеуслышание заявишь, что я отвечала на твои чувства, я целовала тебя, и я была не против... О Господи! Что я скажу мужу? Как буду смотреть в лицо коллегам? А мой сын? Отец заберёт его, мотивируя это тем, что я - аморальная особа, которая способна испортить жизнь своего ребёнка. Узнают мои родители, его родители, все! От меня отвернутся друзья, и я навсегда потеряю карьеру... Зачем, ну зачем я встретила тебя? Зачем связалась с тобой, зачем ответила на твой детский порыв? Зачем допустила эту мысль, что могу иметь с тобой какие-то отношения? Наверное, потому, что ты была из породы женщин, которые всем нравятся. Представляете ли вы, каково это – жить и всем нравиться? Сама я не познала этого ощущения и потому всегда безумно завидовала этим людям. Знаете, этим конфетным милым девочкам и мальчикам, у которых всегда все получается, таким хорошеньким в любую погоду, при любых обстоятельствах, таким умненьким, таким приятным, таким сладостно удачливым. Глядя на этих людей, я всегда ощущала свою неполноценность, потому что у меня-то не было этого щита счастья, сопровождающего всегда этих богочеловеков, в которых влюблены все. И я тоже была влюблена в них, в их непосредственность, в их ум, в ту легкость и изящество, с которым они шли по жизни. Да, я говорю про тебя, Марина. В девятнадцать лет ты уже была не просто студенткой, глупой девчонкой. Ты была юной красоткой, веселой, остроумной, улыбчивой, независимой, талантливой, просто образец сочетания внешней красоты и ума. От тебя словно исходило тепло, свет, там, где ты появлялась, становилось лучше и легче. Наверняка тебя обожали все: школьные учителя, мамины подруги, отцовские знакомые, друзья, случайные попутчики, одноклассники и продавцы. За тобой всем хотелось наблюдать. Все, что ты делала, было красиво. Ты красиво двигалась, красиво говорила, красиво молчала, ела, спала, пила из бутылки, подпиливала ногти, разговаривала по телефону, причесывалась… Ты источала волны красоты и магии, к которой всем хотелось быть причастными. И все любили тебя, как можно любить произведение искусства – оно прекрасно и принадлежит всем, но никто не является его хозяином. А хотелось! Господи, как же хотелось стать им! И я, глупая дура, поддалась на это сияние, полетела на него, как мотылёк на огонь, и вот пришла расплата - я почти уже горю. Но разве могла я это предвидеть? Ад, перед которым меркли медицинские термины. Разве я была виновата в том, что влюбилась в тебя? И чем же я была виновата? Я не просила кого-то о жизни, я не просила любви, я вообще предпочла бы не существовать. Так за что же, господи? За что мне то, что я видела тебя, твои нечеловеческие глаза, этот омут, эту бескрайнюю бездну, где обещано все: что-то трансцендентное, что-то, что больше Вселенной, больше мира, Бога, что-то, что важнее всего, ради чего можно стерпеть любые муки; твое лицо, в котором все чувства переплелись в единую смесь, где Бог и Дьявол, покой и сон, лицо женщины, которая не ведает, как прекрасна, не знает о своей силе, ей не дано понять, какие адские тиски меня терзают, как страшно я любила, как глубоко я провалилась, на что я была готова ради одного прикосновения к этой красоте. Ты ничего не знаешь о тех глубинах, в которые заводит меня страсть, о каких вещах я думаю, чем я готова пожертвовать, что я могу сделать ради тебя. Все, чего ты касаешься и что касается тебя, кажется мне прекрасным. И я могу отдать все: мою жизнь, мое тело, моего сына, Бога, Вселенную – только за то, чтобы быть с тобой... Так я чувствую внутри. Но снаружи я не могу даже встать и сказать при всех, что я отвечала на твои чувства, что я была причастна к этому, что я виновна. Я не могу признаться в этом даже тебе. Я слабая, жалкая и мерзкая. Я ненавижу себя. Я никогда больше не смогу уважать себя, потому что готова унижаться и молить, лишь бы меня не выгоняли из человеческой стаи. Я не хочу стать изгоем, я не вынесу косых взглядов, я боюсь осуждения! Наступил вечер. Он подкрался медленно как безумец и обволок весь город мягкой успокаивающей дымкой. Краски стали ярче, воздух посвежел и заполнился запахами еды и травы. Все притихло, кроме мягких ветвей деревьев, шелестящих над дорогой. Редкие звезды появились на небе. Я вышла покурить на балкон и попыталась успокоиться. Сколько людей в это мгновение гибнет, рождается, плачет, стонет, смеется… Мир, безумно вращаясь, летит вперед с оглушительной скоростью. И наша боль, и наши слезы – все это временно и неважно. Я захотела плакать. В мире столько красоты. Мы не видим ее. А что есть, кроме нее? Стоит один единственный раз почувствовать ее в себе, и все изменится. Ее никак нельзя удержать, кроме как в своем сердце. Я узнала это благодаря тебе. Я готова плакать просто оттого, что Бог позволил мне прикоснуться к твоей судьбе, просто быть рядом с тобой, просто видеть и слышать тебя. Мир крошится не тогда, когда у нас умирают родители или наша печень перестает действовать. Он крошится рано утром, когда вы идете на нелюбимую работу, когда проводите долгие ночи, пытаясь заснуть, когда видите в зеркале лицо вашего злейшего врага, несущее на себе не один десяток лет, не одну боль, не одно разъедающее пятно отвращения к миру. Многое можно любить так, что щемит в груди. Но я человек, я ношу свое тело, как носят одежду, и тело мое – совершенно отдельная от меня субстанция, живущая своей жизнью, субстанция, которая хочет быть счастливой, которой наплевать на меня, потому что она-то умеет смеяться, плакать, получать удовольствие от жизни, она хочет денег, хочет детей, хочет жить. А я? – мне больно внутри нее, потому что все то, что кажется ей важным, для меня не имеет никакого значения – мне не нужны ни деньги, ни слава, ни сын, ни муж. Мне нужна пустота, я устала от боли и сознания того, что я умру, я устала жить в этом теле, которое постоянно подводит меня, которое я ненавижу, потому что я бы хотела другое тело, а не это, взрывающееся ослепительным светом от присутствия рядом какой-то незнакомой и чужой девушки. Я хочу темноты и тишины. Но мне еще долго идти, зная все это. И вот настал тот день. Утром я обняла мужа, чмокнула в макушку сына и подумала, не станет ли этот привычный утренний ритуал последним в моей жизни. Я вышла на улицу и вдохнула крепкий запах машин и зелени, я закурила и решила принять свою судьбу со всем возможным достоинством. В конце концов, подумала я, это такая мелочь по сравнению с бесконечностью Вселенной. И было так. Большой кабинет Петра Васильевича, посреди него - овальный стол для заседаний, по периметру расставлены диваны и стулья. И действующие лица: преподаватель литературы - я, исступленно кусающая нижнюю губу, психолог, замдекана, Рената с отсутствующим видом, куратор группы Инесса Анатольевна, секретарь и ты... Впрочем, тебя позвали не сразу. Когда мы собрались, Петр Васильевич произнёс краткую речь на тему того, что в нашем учебном заведении произошло событие, которое имело некоторый резонанс. Он обошёл стороной причины «поступка одной из студенток», но прозрачно намекнул, что необходимо окончательно выяснить, почему мы, преподаватели и члены администрации, допустили это и не проконтролировали выполнение студенткой задания. Говоря это, он многозначительно взглянул на меня. Я сжалась в комок и покосилась на сидящую рядом Ренату. - Пригласите студентку, Ирина Прохоровна, - Петр Васильевич кивнул секретарю. Та поднялась, открыла дверь в приемную и сухо сказала кому-то: - Вы можете войти. У меня потемнело в глазах. Наверное, я никогда так не боялась, за исключением того случая, когда мой сын упал с детской горки и мы подозревали, что у него перелом позвоночника. Но такого всеобъемлющего, животного ужаса я не испытывала и тогда. Ты вошла. Ты заметно изменилась с тех пор, как я видела тебя в последний раз... в тот самый раз... Вся в чёрном - элегантная юбка, свитер с горлом, волосы распущены, на лице макияж, который не может скрыть легкую припухлость у глаз. Ты была такая красивая, сияющая, свежая, среди этих мерзких тёток, собравшихся, чтобы осудить тебя, ты вошла, и вместе с тобой словно вошло все счастье мира, и если бы мне не было так худо, я бы смогла смотреть на тебя, но я не вынесла и того, как ты обвела глазами комнату, скользнув по мне взглядом - таким же ровным, каким ты обвела и всех прочих - и я сразу сникла, ушла в себя, спряталась. - Садитесь, Марина, - Петр Васильевич нарочито вежливо указал тебе на стул. - Спасибо, - ты с достоинством села. Было видно, что тебе не по себе, но держалась ты превосходно. Я мельком увидела, как нервно сглотнула Рената, и мысленно взмолилась: «прошу, господи, дай мне сил, не губи меня, пожалей!» - Марин, - Петр Васильевич благодушно улыбнулся и прошёлся по кабинету, вертя в руках ручку. - Вы, наверное, догадываетесь, зачем мы вас позвали? Ты повернула к нему голову, и у меня защемило сердце. - Да, вполне, - ответила ты легко. - И? - Он, казалось, был обескуражен. - Что вы можете сказать по этому поводу? Ты бросила быстрый взгляд в нашу сторону. - Я ничего не могу сказать. - Марина... Петр Васильевич доверительно улыбнулся тебе. Сзади зашептались психолог и куратор группы. - Ваши действия повлекли за собой некоторые последствия. Расскажите, почему вы так себя вели на конференции? - Как? - Спокойно спросила ты. Пётр Васильевич пораженно умолк, и инициативу перехватила Инесса Анатольевна. - Марина, ты приехала на конференцию, посвящённую античности и православию и устроила там гей-парад! Ты обернулась, положив руку на спинку стула, и с легкой улыбкой слушала ее. Я уже не могла оторвать взгляда от твоего лица. Я никогда не видела ничего более потрясающего, чем это сочетание беззащитности и силы, которое источали твои глаза, твоё красивое нежное лицо, даже тонкие изящные пальцы, лежащие на сгибе локтя. Мне казалось, невозможно говорить с тобой так, как делала это Инесса, таким презрительным и холодным тоном, но она словно видела не тебя, а мерзкое насекомое и сухо продолжала: - Разве преподаватель не говорил тебе, какова тема конференции? Ты спокойно молчала. - Почему же ты едешь туда и подставляешь институт, преподавателей... - она указала на нас с Ренатой. Ты посмотрела на меня. Прямо мне в глаза - вот так, просто и невозмутимо, и во мне словно оборвалось что-то. - Почему ты это сделала? Наступила пауза, во время которой Инесса продолжала все так же сердито и осуждающе смотреть на тебя, а ты молча смотрела на неё. Петр Васильевич теребил свою небольшую бородку, а я рассматривала ногти, остро ощущая взгляд Ренаты на моем лице. - Разве я не имею права на собственное мнение? - Вдруг спросила ты с легкой улыбкой. - Какое мнение? - Взвилась Инесса, но Петр Васильевич перебил ее: - Спокойно, Инесса Анатольевна, мы сейчас разберёмся. Марина... вы не просто высказывали своё мнение, вы манифестировали вещи, которые неуместны на православной конференции. Он взял со стола какую-то бумагу. - Вот... «Студентка Певцова М. позволяла себе оскорблять чувства верующих людей следующими высказываниями: «мракобесие», «православие головного мозга», «святоши», «дальше своего носа не видят», пропагандировала чуждые христианину ценности гомосексуального характера, прилюдно выражала свое несогласие с признанными церковью и государством моральными принципами...» и т.д. Что вот это все? Ты подняла тонкую бровь и повела рукой. - Я просто говорила то, о чем думаю. - У тебя не было на это права, - встряла Инесса. Петр Васильевич остановился посреди кабинета и посмотрел на тебя сверху вниз. - Марина, не связано ли это... - осторожно начал он, и мое сердце упало в пятки. Вот оно. Сейчас ты скажешь им ВСЕ. Сейчас моя жизнь оборвётся. Я неосознанно впилась зубами в нижнюю губу, пытаясь удержать ее дрожание. Рената метнула на меня осуждающий взгляд. - Не связано ли это с недавним инцидентом, который... произошёл между вами и одним преподавателем...? На твоём лице не дрогнул ни один мускул. Ты продолжала спокойно изучать его склоненное к тебе лицо. - Скажите, Марина, не связано ли ваше выступление с личными аспектами, скажем так, ваших отношений с кем-то из педсостава? Я почувствовала, что все взгляды обращены ко мне. Лицо стремительно заливала краска. Я сделала дрожащий вздох и подняла голову. Все замерли. Ты медленно покачала головой. - Нет, у меня никаких личных отношений с преподавателями нет. И быть не может. И я выступила на конференции просто потому, потому что считаю, что молодёжь должна иметь свой голос и открыто высказываться. Нас все время пичкают какими-то темами, не имеющими отношения к реальной жизни... А то, что волнует молодых людей, обходят стороной. Мы совершеннолетние и имеем право говорить о том, что нам близко, а не копаться в Библии, выискивая то, что давно нашли за нас. Атмосфера в кабинете разительно изменилась. Было ощущение, что приговорённому к смерти зачитали оправдательный приговор - все вдруг зашептались, кто-то даже улыбнулся. Из дела о совращении и оскорблении чувств верующих вылезло просто юношеское желание сказать о своём «Я» миру. И только у меня жгло в груди так, что больно было дышать. Ты не сдала меня, ты промолчала, ты взяла вину на себя. Ты не использовала против меня ничего из того, что могла, и отвела от меня позор так же легко, как и выслушивала маразм этих людей. О мой застенчивый герой, ты ловко избежал позора... А никто не думал, каково этому герою? - Значит, вы сделали это исключительно ради эпатажа? Ты горько усмехнулась, и Петр Васильевич с видимым облегчением потёр руки. - Марина, это, конечно, неправильно, и вам придётся написать объяснительную. Мы приколем ее к вашему делу, если возникнут другие вопросы подобного характера. И ваши преподаватели... Рената Самсоновна и Ольга Вячеславовна... их мы лишим премии, потому что недоглядели... подобные вещи недопустимы, слышите? Чтобы больше этого не было! Ты молчала. Я едва-едва понимала, что происходит. И, уже выходя из кабинета, поймала мимолётный шепоток Ренаты, проходящей мимо меня в открытую дверь: - Удачно все для тебя сложилось... Убить бы ее, стиснуть эту подленькую тонкую шейку и бить головой о пол, бить и бить, пока не сдохнет. Я вцепилась в косяк. Ты вышла первой, и я видела твою спину в коридоре, а потом ты обернулась и посмотрела на меня. Один раз, мимолётом. И стала спускаться по лестнице. После того вечера все развивалось с такой оглушительной скоростью, что я не многое, должно быть, вспомню. Это были странные дни, бешеные и страстные. В тот последний месяц сил у меня не было. Я была влюблена. Я была одержима. Я разрывалась на части. Я ни о чем не могла думать. Меня ничто не интересовало. Я была занята анатомизированием моих чувств к тебе. Я надеялась, что адская боль выжжет в моем сердце любовь, но это было бесполезно. Мой мозг начал играть со мной в странные игры, и я боялась их. То вдруг я начинала видеть все в замедленном темпе – мир вокруг замедлялся, и я, полуприкрыв веки, в тупом оцепенении следила за тем, как встаю и беру кого-то за руку. В такие моменты я ощущала воздух всей кожей, становящейся обнаженной, чувствительной к малейшему прикосновению, одежда причиняла боль, слова ранили. Я все время чувствовала эту грань, рядом с которой мы все ходим. Некоторые не верят в нее, держатся подальше, смеются над теми, кто верит. Но в критические моменты жизни каждый хоть раз ощущал, насколько зыбка видимость и как легко увидеть то, другое, от чего нас отделяет ни много ни мало, а лишь наше собственное представление о мире. Разум – глубочайшая из бездн, бездонный мир, в десятки раз более сложный, чем тот, что мы видим своими глазами. Я почувствовала это в те дни, когда сходила с ума по тебе. Я перестала существовать как организм. Я стала воплощенным ухом, органом слуха, жадно внимающим тысячам голосов, шепчущим вокруг меня. Вы тоже слышите эти голоса. Вам дано их услышать. Но вы не верите в них. Вы боитесь себя, боитесь смотреть внутрь. Я заглянула в себя и стала свидетелем страшного. Я научилась видеть вещи, которые хотела бы навсегда забыть. Я поняла язык вещей, их робкое, еле уловимое дыхание, говорящее о том, что они живут. Я научилась наблюдать за миром как энтомолог, научилась и скрывать это. Жизнь словно остановилась вокруг меня, но внутри она кипела, как водопад. Я знала, что все идет к катастрофе, но я ждала ее так же жадно, как самоубийца ждет удобного случая. Боюсь, что я не слишком скрывалась в те дни. Я вся была дикое и огромное желание, я безумствовала, я исходила слезами от боли. Спросите меня, что такое ад. Ад – это вот так любить. Любить без надежды, без счастья, без печали, без нежности; не любить, а изнемогать, биться, кричать, плакать от отчаяния. Вот ад. А другого – худшего – нет. Я не верю в Бога и не верю в дьявола. Все эти вещи – бог, дьявол, душа, дух – они утратили для меня смысл. Я перестала терзаться вопросами, что есть добро, а что зло, зачем я живу и зачем умру, всеми этими вечными вопросами. В жизни есть предел, выйдя за который, перестаешь искать. Перестаешь думать о страдании, о счастье, о смыслах. Моей жизни есть срок. Когда он истечет, я умру. Все. Кто я и зачем я здесь, как я появился и куда я уйду – все это вопросы тела, а не души. Эти вопросы задает себе тело. Оно как одежда, взятая напрокат. Оно – единственное, что мешает вам по-настоящему видеть. Душа же знает все. Ей не нужно задавать вопросов. Она и есть ответ. И вот тот ад, в котором я жила, исчезал лишь во сне. Во сне я бродила по другим мирам, я делала все, что хотела. И однажды я увидела сон, который изменил все. Мне приснилась ты. Ты часто мне снилась: и до и после этого. Иногда во сне я возвращалась в свою реальность, была той же Ольгой, а ты была моей студенткой, и я не могла даже заговорить с тобой. Но в том сне… Анатомизируя свое влечение, я никогда не думала о том, чтобы заниматься с тобой любовью. Мне стыдно было даже подумать об этом. Казалось, внутри меня был барьер, за который я боялась заглядывать. Я не о том мечтала, чтобы тебя трахнуть. Честно говоря, это и было странно. Я часто представляла себе сцену, что однажды все люди умрут, и некому будет нас осудить. Мы останемся одни. Ты будешь сидеть посреди огромного, бескрайнего поля. Я подойду к тебе, обниму, почувствую, как благоухает твоя кожа. И ты скажешь мне, что тоже умираешь без меня. А потом мы будем сидеть рядом, и я буду смотреть на тебя, бесконечно долго, так, как мне всегда хотелось – чтобы запомнить каждую черточку, и я положу голову тебе на колени и больше никогда не буду одинокой. И наконец-то утихнет боль. А дальше – ничего. Небытие, черная пустота, где нет боли, где я не задыхаюсь каждую минуту. И вдруг мне приснилось, что мы – я и ты – стоим на какой-то лестнице. Она ведет в мою квартиру. Мы обнимаем друг друга и пытаемся обсудить, что же делать дальше, но от желания не можем выговорить ни слова. А потом решаем, что будем встречаться три раза в неделю, тайно, и все это так естественно, во сне, и нет чувства, что мы поступаем неправильно. И от счастья, что мы нашли решение, мы начинаем целоваться и не можем оторваться друг от друга, а потом поднимаемся к квартире, и у самой двери ты останавливаешь меня и говоришь тихо-тихо: «Посмотри мне в глаза». Ты берешь мою голову руками, и я смотрю тебе в глаза и внезапно ощущаю такое непередаваемое, неописуемое, неповторимое, бесконечное счастье, что мне становится страшно. А потом мы поднимаемся в дом и целуем друг друга, я целую каждый сантиметр твоего тела, и все это так реально, как в жизни, что когда я просыпаюсь, мои руки все еще хранят упругость тела, и я смотрю на них с недоумением, а они пусты. Я долго сидела на кровати, чувствуя кровь в висках и пытаясь отдышаться. Меня потрясло сознание того, что вот так могло бы быть. Вот так я могла бы быть счастлива. И я перестала бороться с собой. Вечер, и я захожу в свою спальню. Муж оборачивается. В темноте его волосы блестят серебряным светом. Сейчас, лежащий с закинутой на голову рукой, освещённый луной, он невероятно привлекателен, и у меня щемит сердце. Щемит потому, что я безумно хочу, чтобы его привлекательность принадлежала мне, чтобы я желала стать частью этого, чтобы его внешность, его душа что-то во мне затронула, потому что ведь она – моя. Я ведь могла бы получить ее, разделить ее с ним, наслаждаться ей. А вместо этого я хотела ту, которая мне никогда не будет принадлежать. И сердце мое обливалось сейчас кровью, потому что в моей постели лежал человек, который делил со мной жизнь, а я не хотела его. Я не хотела его, я бы не заметила, если бы он ушёл из моей жизни, я никогда не мечтала, чтобы во всем мире остались мы вдвоем, никогда не хотела причинить ему боль, унизить его, подчинить, раствориться в нем, растворить его в себе… Мне всегда было все равно, что он чувствует, плохо ему или хорошо, любит он меня или нет, он был для меня подушкой, в которую можно уткнуться, когда тебе некуда идти, он почти ничего для меня не значил. Он любил меня, а я порой ненавидела его за то, что он любит меня и не замечает, что я ничего к нему не чувствую. Я вспоминала, как видела в твоих глазах малейшее изменение чувств, как реагировала на каждое твоё движение, как мы чувствовали друг друга каждой клеточкой тела, и я не могла понять, как мой муж не видит очевидных вещей. И еще я ненавидела его за то, что он был счастлив. Я ненавидела его за то, что он влюбился в меня и тут же меня получил, не заметив, что получил труп, и ему не пришлось бессильно извиваться на кровати по ночам, резать вены от тоски и ужаса, ненавидеть свое тело за то, что оно не может прижаться к другому телу, стонать от страсти и исходить слезами от одиночества. Он получил все без боли, ничего не заплатив, а я – я заплатила за все и ничего не получила. «Кому-то достается весь мир, а кому-то…». Я ненавидела его за это. И сейчас он лежал передо мной и смотрел мне в глаза, не зная, что я мечтаю сидеть на другой кровати и видеть не мужчину, а женщину. - Как ты? – спрашиваю я. Я выпила полбутылки водки, подумав, что этим смогу заглушить чувство вины, которое испытываю теперь всегда. Он не отвечает. Потом перекатывается поближе и приподнимается. - Ты что, пьяна? - Нет. - Что происходит в этом доме? Я молчу. - Ты ничего не хочешь мне рассказать? - Нечего рассказывать. - Неправда. Что с тобой происходит? Я открываю рот. Что я могу сказать на это? Следует ударить его за такой вопрос. Какое право… Как ты можешь судить? О чем ты можешь знать, удачливый богатенький маменькин сынок, всю жизнь просидевший у родителей под крылышком? Я встаю и подхожу к окну. Что я могу ответить? - Тебе показалось. У нас были размолвки, но сейчас все в порядке. Я в порядке. - Ты уверена? Ты очень странная... - В каком смысле? - Взвиваюсь я. - Успокойся… я просто… я хочу сказать, что ты себя ведёшь, как будто ты кого-то убила... Я убила. В этом доме я убила себя. А за компанию я убила своего сына и тебя, хотя ты об этом не знаешь. И мы спим. Он не касается меня. Я не касаюсь его. Мне кажется, что я немного успокоилась. Я смогу жить с этим. Смогу научиться. Это просто смешно, и от любви не умирают.