Лекция окончена, всем спасибо

Как же я люблю такие лекции – когда говоришь, говоришь, и речь льется из тебя, как будто кто-то невидимый диктует самые прекрасные слова, самые пробирающие сентенции, а студенты, как завороженные, слушают, чуть ли не открыв рты от восторга, и никто не замечает, что давно пора сделать перерыв, и тут ты наконец, приходишь в чувство и говоришь, слегка улыбаясь и взглядывая на часы: - Народ, уже давно перерыв идет… И смакуешь их ответы, раздающиеся из разных концов аудитории: -Да ладно, Ольга Вячеславовна… - Ну дорасскажите… - Пожалуйста, интересно же… А ты качаешь головой, изображая, что очень устала: - Нет, нет, все, на сегодня хватит… А то все сейчас расскажу, что на завтра останется? И отходишь к столу, глядя, как они нехотя тянут сумки, лениво встают, вспоминая, что есть и другая жизнь помимо философии, помимо моего голоса и того, что я им втираю, пользуясь единственным, что умею делать хорошо – рассказывать истории… Начинаются перебранки, шутки, возгласы «пойдем покурим», медленно, прощаясь, студенты проходят мимо меня. И только одна задерживается, подходит к столу, за которым я усиленно делаю вид, что работаю, кладет на стол новенькую синюю папку: - Ольга Вячеславовна, я тут набросала кое-что для семинара, вы не посмотрите? Я поднимаю глаза и встречаюсь с лукавым зеленым взглядом. Это Марина Певцова, и она сводит меня с ума. Сводит в прямом смысле. Я еле сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться в ответ, но, боже, как это трудно, когда тебя просто прожигают смеющимися глазами. Она всегда смотрит на меня именно так – будто знает что-то, чего не знаю я, или будто знает то, что знаю только я – что она мне нравится. - Конечно… Что ты тут понаписала? Я беру папку и открываю ее, просто потому, что мне хочется, чтобы она еще немного постояла рядом. Текст напечатан, и меня пронзает разочарование – почерк ее мне нравится, и иногда я дольше необходимого проверяю именно ее работу, всматриваюсь в лихие задорные буквы – такие же, как она сама – и пытаюсь понять, что за ними стоит. - Ну, - она смеется над моим ухом, и запах ее духов прямо-таки вползает в ноздри. Она редко нарушает мое личное пространство, не в ее правилах подходить близко, но сейчас она стоит прямо рядом, склонившись над столом и моим плечом, и я чувствую все – ее запах, ее дыхание, тепло ее тела, и меня слегка трясет – теперь уж я отчетливо осознаю свое преступное, дурацкое, нелегальное желание… Желание чего, спросите вы? А вот этого я и сама не знаю. Ей девятнадцать, мне двадцать девять, десять лет разницы, более того, разница не только в годах – жизненный опыт не спрячешь, не пропьешь и не забудешь в метро. Я замужем, у меня ребенок, который скоро пойдет в первый класс, я уже пять лет работаю в университете, веду лекции, в конце концов, когда она родилась, я уже училась в четвертом классе. Чего я могу хотеть? Влюбиться в студентку? Не это ли самое пошлое на свете, что только можно придумать? Престарелая преподавательница совращает юную неоформившуюся душу. Да, формально она совершеннолетняя, может делать, что хочет, но как быть с профессиональной этикой? С моралью, в конце концов? Я, на секундочку, замужем, много лет, мой муж старше меня, он уже не мальчик, да и я почти достигла того возраста, когда девушка перестает быть девушкой и становится женщиной. И тут такое… Марина, на кой черт ты пошла учиться именно к нам? На кой черт ты вылезла, ведь первые два месяца я вообще не замечала тебя, не знала о твоем существовании, не видела твоего потенциала, учебного и человеческого, и тут случился тот памятный момент, когда намечался конкурс лучших эссе и я объявила об этом студентам, ожидая как всегда потока возмущенных воплей и отказов, а ты, чуть не выпрыгивая из-за стола, сказала: - Я! Я хочу участвовать! И я удивленно переспросила: - Что, правда? - Конечно, - ответила ты, улыбаясь. – Конечно, хочу… Давайте тему… И после лекции ты подошла ко мне, взяла листок с темами, внимательно изучая его, и тут я впервые взглянула на тебя по-настоящему – увидела твое смешное и милое лицо – ты не была красоткой, как какая-нибудь Дубинина - на высоченных каблуках, с лицом, так густо намазанным тональным кремом, что, казалось, кожи под ним вовсе нет, с подведенными черным глазами и тщательно уложенной прической... Ты одевалась просто и безыскусно - джинсы, футболки, свитера, иногда - длинная безразмерная рубашка... И накрашена была лишь слегка - подведены глаза, а помады и тональника не было в помине. Иссиня-черные волосы ты стягивала в хвост или оставляла распущенными - и они искрились под светом ламп, мягкие и шелковистые, и помню, мне всегда хотелось коснуться их, такими мягкими они выглядели... И красота твоя была не всем заметна - простое и притягательное лицо, полудетское, наивное и смешливое. Ты любила смеяться. Рассмешить тебя мне удавалось всегда - это было легко. И тогда на твоем лице расцветала белозубая улыбка, а глаза, взрослые глаза на лице молоденькой девочки - они сверкали интересом и чем-то еще - тем самым, что и сбило меня с пути истинного. Признаюсь, что студентки флиртовали со мной и раньше. Но чаще всего это был флирт двух видов - один неосознанный, тот, который сопровождает некоторых женщин всю жизнь, проистекающий из потребности нравиться кому бы то ни было, и второй - имеющий под собой явное желание сдать экзамен или получить поблажку. На оба я не реагировала. У меня всегда были принципы. Я не воспринимала их как взрослых, даже тогда, когда пришла работать двадцатичетырехлетней девушкой и старшекурсницы были почти одного возраста со мной. Но дистанция, которую я держала, охлаждала всех. Я не вникала в их жизнь и не заводила ни с кем дружбу, я сознательно избегала откровенности и никому не давала советов. Так было всегда... До Марины... До того, как я начала волноваться перед лекцией 115-ой группы, как было в самом начале моей карьеры... До того, как девушка со смешной манерой сидеть, поджав под себя одну ногу, стала выбивать меня из колеи. Выбивать тем, как она себя вела и тем, как со мной общалась. Но сначала - сначала был взгляд... И именно он смутил меня - я очень хорошо разбираюсь в людях и их эмоциях, и чувствую отношение к себе. Твои быстрые смешливые взгляды, когда мы разговаривали, твоя лукавая улыбка, твоя странная манера задавать вопросы, в которых ясно читалось желание "просто о чем-то поговорить", высосанные из пальца, иногда нелепые до того, что ты сама понимала их нелепость и смеялась, запрокидывая голову, смущенно взглядывая на меня, будто я сейчас тебя застебу за глупый вопрос, а я никогда не могла ничего с собой поделать - смеялась вместе с тобой, таким искренним и приятным был этот совместный смех. И все это оставалось бы на том же уровне, если бы не тот самый случай, который меня потряс до глубины души. До того дня я еще не осознавала, что происходит и не боялась последствий. Просто наслаждалась общением с тобой - точнее, легальным урванным кусочком общения, полагавшимся нам как преподавателю и студенту - твои глаза в нескольких метрах от меня, когда я говорила что-то, а ты как будто нарочно смущала меня, отпуская шуточки и улыбаясь так особенно, будто знала, что смущаешь, редкие встречи в коридорах, когда ты здоровалась, проходя мимо, обсуждения аттестации (ты была старостой группы, естественно, кто ж еще) или курсовика, который ты писала, будто нарочно затягивая его и принося мне маленькими частями, раз в неделю или в две недели, стучала, просовывала голову в дверь, уже заранее улыбаясь, потом впархивала в аудиторию, неуклюже-грациозная, полудевочка-полуженщина, перебирала какие-то листочки, будто волнуясь, но при этом одаривая меня все той же таинственной улыбкой, освещая взглядом, в котором я читала ненаигранный интерес к себе... Сначала я просто брала папку, обещая прочитать позже. И все. Больше ничего не было, разве что потом, когда ты писала эссе, ты пару раз останавливала меня в коридоре, спрашивала о чем-то, не помню о чем и вот тогда впервые я подняла глаза и встретилась с тобой взглядом, и впервые осознала, что в нем столько заинтересованности и какого-то ненаигранного женского восхищения, что от неожиданности я остановилась на месте, пытаясь понять, что происходит. Ты говорила о своем эссе, улыбаясь своей монолизиной улыбкой, а глаза… глаза меня удивляли… Это был не взгляд девчонки, это был взгляд взрослой женщины, которая кокетничает осознанно, которая готова пойти на большее, нежели просто флирт, и не боится вдруг улыбнуться мне, преподавательнице, той, которая стоит выше нее по статусу и положению. Я боялась. Перед лекциями твоей группы я стала смотреться в зеркало, тщательно проверяла, не потекла ли тушь, накрашены ли губы, я волновалась, как девчонка, когда ловила твой взгляд с первого ряда - ты всегда туда садилась, и я специально старалась смотреть на тебя как можно меньше, но тем не менее, постоянно спотыкалась, когда видела твои глаза - они как будто подтрунивали, как будто знали что-то большее, чем я сама знала, и я внутренне дрожала. Работа стала адом. В те дни, когда ваших лекций не было, я скучала, говорила на автомате, я почти не осознавала, о чем рассказываю - благо, за много лет мои лекции затвердели в моей голове, как клубки, и стоило лишь порыться в недрах моего мозга, а дальше рот болтал сам... Как будто ставишь пластинку - игла сама едет по дорожкам, а тебе остается только слушать со стороны... И все же, несмотря на мои страдания, я ощущала себя счастливой. Однообразные серые осенние дни вспыхнули огнем - вечера пролетали быстро, и я ложилась с приятным ощущением того, что завтра я увижу тебя, пусть издалека, пусть не обмолвлюсь ни словом, пусть все будет так быстротечно - взгляд, улыбка, шутка - но это будет лучшим за весь день. Знаю, что вы скажете... Мать, жена, учитель - и как можно так говорить, но ты была лучиком света в моей однообразной серой жизни, жизни обычной женщины с обычными страхами и радостями... В этом не было никакого сексуального подтекста, да-да... Никакого ровным счетом. Я смотрела на тебя как на произведение искусства - а ты была воистину прекрасна: молодая, стройная, порывистая, живая, ты сразу стала заводилой в группе, старостой, самой активной и самой большой умницей. Все прислушивались к тебе, хотя ты была иногда резка, любила крепкое словцо и даже на лекциях могла выругаться на кого-то, если он мешал преподавателю. Тебя посылали на все городские олимпиады и конкурсы - и по профмастерству и по общеобразовательным предметам, ты везде была первой, и да... Я не хотела тебя как женщину, я любовалась тобой издалека. Хотеть как женщину, как можно! Ты почти на десять лет младше, ты и понятия не имеешь, наверное, что бывают такие отношения... Ну, когда две женщины делают это... Конечно, это бред... Современное поколение прекрасно знает о том, что могут две женщины делать в постели... Или двое мужчин... В мое время такого не было... Помню, когда мне было 13 лет, я влюбилась в старшеклассницу. Я почему-то прекрасно помню ее - наверное, потому, что после мне нравились только такие девушки. Это была платоническая любовь. Я училась в 8-ом классе, она в 11-ом, и она, конечно, даже не знала о моем существовании. И я помню, что я специально не искала с ней встреч. Я просто наталкивалась случайно на нее - в столовой, на выходе из школы, и как будто меня обдавало солнечным светом. Я принимала это как дар, и никогда не переступала ту черту, за которой становятся возможными какие-то отношения. Да и что, в самом деле, могло быть между нами общего? Ей 18, мне 13, она выпускница, девушка, уже взрослая, развитая, и я - глупое существо в старых немодных джинсах, с завязанным сзади хвостиком, в связанных мамой свитерах... Но она была прекрасна. Маленькая хрупкая блондинка с короткими волосами, и почему-то она запомнилась мне в черных брючках и белой рубашке, и с тех пор строгая белая рубашка стала моим фетишем, я никогда не могла устоять против классически одетых женщин... И против хрупких блондинок тоже... И моя первая неосознанная влюбленность так и закончилась - ничем, потому что у меня и в мыслях не было искать встреч с этой девушкой. По-честному говоря, я даже не понимала, что бывает такая любовь - у одной девушки к другой, и вам может показаться это смешным, но в те годы у нас не было интернета, а слово "лесбиянки" хоть и существовало, но мы использовали его как ругательство, наравне с "онанистка"... И конечно, мне бы не пришло в голову пойти и узнать, как ее зовут, из какого она класса, так что она так и осталась для меня маленькой блондинкой из старших классов. Такие влюбленности преследовали меня всю мою юность, и ни разу мне не пришло в голову сделать какие-то шаги, чтобы перевести их из плоскости молчаливого восхищения в плоскость отношений. Теперь я опять испытываю это чувство. Ты для меня как будто за прозрачной стеной - я вижу, хочу, но не могу коснуться... И меня это почти не мучает. Осень проходит, и наступает зима - в этом году она удивительно морозная, с пушистым снегом, с ярким солнцем, и по утрам мы все приходим краснощекие, промерзшие, и ты встречаешь меня внизу, в вестибюле - я опаздываю на вашу же лекцию - ты тоже только что вошла, на тебе зеленая парка, из-под белой вязаной шапки падают на плечи длинные темные волосы, нос у тебя красный, а белые зубы сверкают, и зеленые глаза искрятся в мою сторону. - Нос не отморозили, Ольга Вячеславовна? Это уже дерзость, а я и так зла, что опаздываю и не успею покурить перед лекцией, и я огрызаюсь, на ходу глядя, как ты разматываешь белый шарф: - На свой посмотрите, Певцова... На нем только что сосульки нет... И бегу дальше, а вслед мне летит твой беззлобный смех... Я удачно вписываюсь в толпу первокурсников, минуя дежурных - во главе их замдекана, которая следит, кто из сотрудников опоздал, но сегодня я в джинсах и куртке, и мне удается избежать ее церберского взгляда... Бегом поднимаюсь на третий этаж, облегченно вздыхаю - никто из группы не подпирает дверь, я быстро открываю кабинет и тут же запираюсь изнутри. И, уже приведя себя в порядок, причесавшись и поправив макияж, я слышу голоса из-под двери и решаю все же покурить. - Мне нужно журнал взять, - сообщаю я входящим второкурсникам. - Рассаживайтесь. И проскальзываю мимо них. Курилка в конце коридора, прямо рядом с лестницей и - боже, да что ж такое, - когда я открываю дверь, мимо поднимаешься ты. Лукавая улыбка расползается по красивому лицу, но ты ничего не говоришь - ты знаешь, куда я иду, как и то, что лекция вот-вот начнется, но молчишь, и я благодарна тебе за это. Но твой взгляд обжигает меня. Оказавшись в спасительной тишине курилки, я закуриваю и перевожу дух. Что же это? Стоит ли расценивать твой взгляд как заигрывание? Возможно ли это? Почему именно ты, первой за все годы, что я работаю, именно ты действуешь на меня так? И есть ли с твоей стороны что-то большее, чем просто невинный флирт? Я знаю многих женщин, которые кокетничают со всеми вокруг, и это ничего не значит. И тем более, даже если ты в теме, то как мне переступить через факт, что ты - студентка, только что достигшая совершеннолетия, и вообще одного со мной пола. Я знавала истории, когда студенты встречались с преподавателями. Один такой случай произошел на моих глазах - студент был ненамного младше своей учительницы, завязался роман, и уже после окончания им института они поженились. Но это была гетеропара!! На такое смотрят сквозь пальцы, тем более, возраст был почти одинаковый. А тут - грешница, лесбиянка, совращает невинную душу молодой девушки. Нет, мне не простят. Более того, меня не просто уволят. Меня больше никогда никуда не возьмут. Если не посадят... И тут же маленький червячок сомнения начинает возражать - да, но ведь ты не делаешь ничего плохого!!! Невинный флирт, на который ты даже не отвечаешь, легкие переглядывания, за которыми, возможно, даже ничего не стоит!! И никто не заподозрит тебя в непрофессионализме! Но в глубине души я понимаю, что это ложь. Я уже перешла черту. Я уже допустила возможность, когда улыбалась ей, когда смотрела на ее рот, такой невинно-детский, с пухлыми губами, такой дразнящий. Я уже представляла себе, как... Стоп!!! Я обрываю себя, потому что внизу живота противно тянет. Мне сейчас читать лекцию, глядя в эти манящие зеленые глаза, и мокрые трусы мне совсем ни к чему. Я чувствую себя грязной, отвратительной, как мерзкое насекомое, которое осмеливается дотронуться до принцессы своими склизкими лапами... Я гневно тыкаю окурком в пепельницу, и обжигаю пальцы. Открывается дверь и входит моя начальница. Это Татьяна Прокофьевна Беляева. Представьте себе обесцвеченную перекисью голову, с прической а-ля "я упала с самосвала", жуткие трикотажные костюмы, гнилые лошадиные зубы и вечный запах изо рта. Я не преувеличиваю - такие люди есть, и они все еще работают в наших учебных заведениях. И она - мой начальник. Я не буду перечислять вам, сколько дерьма этот человек сделал хорошим людям, думаю, сами догадаетесь. Многие уволились именно из-за нее. Я не увольняюсь, потому что не хочу терять эту работу, а еще потому, что я считаюсь ценным сотрудником, и ее шпильки отскакивают от меня как резиновый мячик от стены. Но сейчас я спалилась конкретно. - Ольга Вячеславовна, почему урок идет, а вы сидите здесь? - Брезгливо поморщившись, спрашивает она. - Уже бегу, - я ловко проскальзываю между нею и косяком, но не тут-то было... - Постойте-ка, - она поворачивается ко мне, и я нехотя останавливаюсь, стараясь отойти от нее как можно дальше, чтобы не чувствовать гнилого дыхания. Но это непросто - когда я делаю шаг назад, она делает его вперед. Спиной я упираюсь в стену. - Вы когда сдадите план воспитательной работы? Его нужно было сдать еще неделю назад! - Завтра же, - буркаю я и пытаюсь улизнуть, но она продолжает. - И журнал вы не заполняете уже несколько дней... Я посмотрела - темы не вписаны... Я задыхаюсь от ее зловония, киваю, опуская голову, пытаясь не дышать, бормочу. - Да, я все сделаю, Татьяна Прокофьевна, сегодня же... - И вообще... - начинает она, и тут от двери моего кабинета слышится крик: - Ольга Вячеславовна, мы закончили!! Что? Я оборачиваюсь и вижу тебя - ты машешь, стоя в дверном проеме. Что вы закончили? И тут до меня доходит... - Простите, - говорю я прямо в лицо Татьяне Прокофьевне, - студенты ждут... И почти бегом несусь к кабинету. Ты ждешь меня на пороге. Я подхожу, перевожу дух, не отрывая взгляда от твоих смеющихся теплых глаз. Как ты прекрасна по сравнению с этой старой жабой, какая ты красивая, юная, свежая, как приятно пахнет твое дыхание, когда я шепчу "Спасибо", а ты отвечаешь шепотом "да не за что". И вся лекция - как в тумане, я говорю ради тебя, я говорю с тобой, я вижу только тебя, молясь, чтобы ты не заметила этого, поэтому стараюсь даже не смотреть в твою сторону, но постоянно чувствую твой взгляд. Мы обсуждаем Катулла... И каждый раз когда я упоминаю Лесбию и его чувство к ней, каждый раз мои ладони становятся влажными. Я читаю то самое стихотворение, которое многие назвали "лучшим в литературе описанием физиологического чувства любви", страсти, перевод стихотворения Сафо, написанного за 7 веков до него... Кажется мне тот богоравным, или - Коль сказать не грех - божества счастливей, Кто сидит с тобой, постоянно может Видеть и слышать Сладостный твой смех; у меня, бедняги, Лесбия, он все отнимает чувства: Вижу лишь тебя - пропадает сразу Голос мой звонкий. Тотчас мой язык цепенеет; пламя Пробегает вдруг в ослабевших членах, Звон стоит в ушах, покрывает очи Мрак непроглядный. Они молчат и слушают, непривычно тихие, подавленные величием этого чувства, этих эмоций, которых большинству не дано испытать, потому что не всякое сердце это вынесет... Ты смотришь на меня со странным выражением, будто сдерживаешь боль. А может, мне кажется... Я сама едва дышу, но продолжаю говорить о любви. - Возможно, если бы Лесбия не любила его, - говорю я быстро, - он бы не стал великим поэтом... Во все времена поэты воспевали только трагичную любовь, потому что она всегда на пике... Она никогда не увядает, не становится частью жизни... - Значит, - нерешительно говорит Ольга Полтавцева, пухлая высокая девушка. - Любовь не может быть счастливой? Я задумываюсь. Твои глаза сверлят меня с первой парты. - Понимаете... - говорю я, приказывая себе фильтровать базар. - Дело в том, что 95 процентов людей вообще не обладают достаточной силой духа для того, чтобы любить. Они думают, что любовь – это приятное приложение к жизни. Они знают, что она придет к ним, и она приходит, по крайней мере, в их понимании… Они встречают особь противоположного пола, чувствуют к ней что-то, не похожее на то, что чувствовали к остальным – симпатию, сексуальный интерес, влечение – называют это любовью, женятся или выходят замуж, плодят детей и живут спокойно… И все! - Что значит все? – спрашивает кто-то из аудитории. - А то. Чувство, которое они назвали любовью, кладется в их голове на специальную полочку, рядом с дружбой, работой, любовью к родителям, к родине и лежит там тихо и мирно. Оно не заставляет их думать, мыслить, переживать, оно выглядит как приятное развлечение, вроде телевизора или посиделок с друзьями. Стало скучно – надо подогреть, надоело – поискать другое развлечение. Оно дается им легко и безболезненно. А дальше что? Дальше скука… Ведь это влечение, симпатия – они поверхностные, внешние. Обычного человека мало интересует внутренний мир его жены или мужа. Это только в первые месяцы, в период влюбленности они готовы слушать возлюбленного часами, говорить ночь напролет, писать вирши, не спать. Но по сути эта готовность имеет под собой все ту же плотскую окраску – просто им приятно смотреть на человека, приятен тембр голоса, нравится физическое ощущение близости, в конце концов, запах приятен. Помните, как у Чехова? «Ему нравилось, как сидело на ней платье»? Это гимн влюбленности, это ее девиз! Не она, а то, как сидело платье, то есть фигура… Но после, когда физика становится привычной, повседневной, исчезает и интерес. Как часто супруги разговаривают друг с другом о чем-то помимо детей, быта, родственников, проблем? Кто интересуется, о чем мечтает другой человек, что у него на душе? Он рядом, он никуда не денется, чего же напрягаться? И потом, любовный, плотский интерес – он имеет тенденцию, насытившись, угасать. И хочется новизны, другого тела, другого запаха, других вариантов… Отсюда разводы, измены, любовники и любовницы и вообще вся та канитель, которая называется браком. Но причина кроется как раз в том, что это и не любовь и никогда ею не была… - А что тогда любовь? – спрашиваешь ты тихо, и я замечаю, как двадцать пар глаз смотрят на меня в полной тишине. И меня уже несет, я не могу остановиться, хотя это следовало сделать еще пять минут назад. - А есть на свете маленький процент людей, которые твердо знают, что такое настоящая любовь. Им она дается, или они о ней мечтают, но при этом все равно ЗНАЮТ. И еще они знают, что человек, полюбивший по-настоящему, уже никогда не сможет жить так, как раньше. Любовь не положишь на полку рядом с неоплаченными счетами, любовь – не развлечение и не приложение к жизни, а самое главное, что дается человеку, и ее нужно ПЕРЕЖИВАТЬ. О ней невозможно вспоминать в 5 часов вечера, по окончании рабочего дня, а утром, в 8 утра, опять забывать. Человек, открывший в себе это чувство, перестает быть говорящим животным. Он открывает в себе целый мир возможностей своего духа, целую вселенную. Он – творец, первооткрыватель, поэт, странник, философ. Он не сможет больше в общем строю людей шагать навстречу смерти, пытаясь за короткий миг своей жизни пожрать послаще да поспать почаще*. Он начнет задавать вопросы, мыслить, страдать, видеть красоту, создавать эту красоту… Он начинает жить по-настоящему, жизнью духа. Его уже не удовлетворят мнимые ценности общества, жажда наживы, глупые развлечения. Короче говоря, он становится ДРУГИМ. Самым несчастным и самым счастливым человеком на земле. Ему открывается правда. - Да какая? – Это все ты. Тебя как будто злит то, что я говорю, и одновременно волнует, и ты даже перестаешь сидеть в своей любимой позе – нога на ногу… Я успокаивающе улыбаюсь, хотя внутри все клокочет. - Да вся… Есть знаменитая фраза о том, что существует три вещи, которые могут сразу научить человека всему самому важному – это музыка, любовь и смерть. Всего три, и перед их лицом каждый может открыть правду жизни… И тут ты делаешь контрольный выстрел. Я уже предчувствую этот момент, потому что когда я рассказываю о любви, кто-то всегда задает этот вопрос, но никто до тебя не делал это с такой мстительной болью. - А вы любили так кого-нибудь? Я молчу. Потом делаю лицо «я-преподаватель». - Может, мы не будем сейчас конкретизировать? – Начинаю я, и тут меня оглушает вал голосов: - Нет уж, Ольга Вячеславовна, скажите! И я понимаю, что я попалась в свою собственную ловушку. Если я сейчас скажу – нет, то все, о чем я тут рассказывала, будет для них ложью. А скажу «да» - придется отвечать на следующий, еще более неудобный вопрос. Я выбираю правду. - Да, однажды, - говорю я сухо. – И хватит об этом. Мы не будем обсуждать меня. - Это ваш муж? Это не ты, кто-то с задней парты, но ты жадно смотришь в мое лицо. Все знают, что я замужем, вот оно – кольцо, да и я упоминаю о муже достаточно часто, и про ребенка все знают. И тут я взрываюсь. - Я повторяю, меня мы обсуждать не будем. Это некорректно, так что оставьте эту тему, пожалуйста. - Если вы говорите, что любовь должна быть именно такой, - ты прямо привстаешь с места, тебя распирает, это видно, и останавливаться ты не собираешься. - Значит, ваша тоже была несчастливая? Я посылаю тебе злобный взгляд. - Я сказала только то, - цежу я сквозь зубы, - что любовь – это тяжкая работа. То, что дается легко, ничего не стоит. Любовь – невыносимое состояние для души. Это состояние, когда человек забывает о самом главном своем инстинкте – инстинкте самосохранения и начинает любить другого сильнее, чем себя. Как же можно с этим жить? Когда ты ненавидишь себя за то, что не можешь выйти из своего жалкого тела и стать им, возлюбленным. Вот ответьте мне - почему нам так радостно и одновременно грустно смотреть на что-то красивое? Все молчат. - На закат, на красивого человека, на прекрасное произведение искусства? Почему наряду с радостью мы испытываем такую сильную боль? - Потому что не можешь с этим слиться… - вдруг говоришь ты грустно, и меня как молния бьет. Это в точности повторяет мои собственные мысли. Потрясенные, мы смотрим друг на друга в гробовой тишине, и я с трудом киваю, сглотнув комок в горле. - Да. Да. - Значит, любовь – это типа плохо? – Говорит с третьей парты Ира Дубинина, умопомрачительная красотка, высокая, как модель, на каблуках, всегда накрашенная так ярко, что не поймешь, какое же у нее лицо на самом деле. Я вздыхаю, отвожу глаза от тебя и смотрю на нее. - Плохо? Да нет… Просто такое чувство требует высшего напряжения всех духовных сил, всего, что есть в человеке. Мало кто способен это вынести. Впрочем, мы уже отвлеклись от темы… Давайте запишем про Катулла, а то я пол-урока тут бормочу, а вы ничего не пишете… И я с неохотой начинаю надиктовывать анализ стихотворения, говорю машинально, не понимая, что со мной. Ты больше на меня не смотришь… Когда лекция заканчивается, группа, прощаясь, вытекает из аудитории. Ты сухо бросаешь «до свидания», и я остаюсь сидеть среди сдвинутых парт и бумажек на полу. Я абсолютно опустошена. Через неделю приходит директива из Комитета. Это их любимое занятие – присылать всякие заявки на конкурсы, а мы, выпучив глаза, должны бегать и реализовывать неосуществимые идеи. В этот раз «новизна» темы зашкаливает. Очередной юбилей – на этот раз у Горького, ну, и соответственно, на мои плечи ложится непосильная задача послать на конкурс «литературную композицию». То, что читающих студентов раз-два и обчелся, никого не интересует, вынь да положь им Горького. Да еще и за две недели. Да еще и ехать надо в Череповец. Везти туда всю эту бодягу. Я плююсь, ругаюсь страшным кучерявым матом, но выбора у меня нет. Решаем поставить сценку из «На дне», но не кульминационную, со словами Сатина и Луки, а любовную, где Пепел и Наташа решают уйти из ночлежки. Моя коллега – ей 26 лет, молодая, возвышенная, прямо настоящая тургеневская девушка, сама может только хлопать ресницами и взлетать, так что организацию беру на себя я, а она занимается костюмами и всякой бумажной белибердой. Дальше встает вопрос, кто кого будет играть. В сцене задействованы четверо – Лука, Наталья, Пепел и Василиса. Луку мы находим быстро – в 234-ой группе есть бородатый студент, из которого мы живо делаем старичка с посохом. Он, правда, сопротивляется, но выбора у него нет, как и у нас. И с Пеплом нет проблем - красавец Дмитриев, звезда нашего театра, охотно соглашается сыграть героя-любовника, вора и настоящего мужика Ваську Пепла. А вот со стервозной Василисой и Наташей, возлюбленной Пепла, мы мучаемся долго. Во-первых, никто не хочет играть в принципе, а уж выучить столько слов – это и подавно непосильная задача для современных студентов. Я убеждаю, умоляю, обещаю пятерки и зачеты, и с огромным трудом на роль Василисы находим Ольгу Перевертову, шумную, неорганизованную, но зато по-настоящему стервозную третьекурсницу. Ей я обещаю помочь с курсовой и поставить зачет автоматом. Это моя цена, мой калым на алтарь науки. Перевертова меня никогда не слушает и даже не собирается, лекции прогуливает, но опять же – выбора у меня нет. И остается Наташа – тихая, спокойная, красивая девушка, которую бьет Василиса, бьет и за то, что ее любит Пепел, и вообще просто так, за скромность и простоту. И когда ты нехотя подходишь, делая вид, что согласилась просто так, я поднимаю глаза и смотрю прямо на тебя, немея от твоей красоты. - Вы нашли Наташу? – Спрашиваешь ты. - Нет. - Я бы хотела попробовать…