(не) друг в друга.

Хосок случайно узнаёт, что Тэхён тайно дрочит на ноги Юнги. Настолько тайно, что об этом же знает Намджун ещё, а сам Юнги молча подозревает. Знает об этом и Чимин — но не болтает, лучший друг всё-таки и, чем чёрт не шутит, может быть, они там, за условно закрытыми дверями, умудряются помогать друг другу. Тэхён ведь тоже влюблённый. По-глупому и по-больному, пытаясь скрыться ото всех и справиться самостоятельно. Хранит в памяти украденные улыбки и слова, запах, дымкой оставшийся на подушечках пальцев, прячет фотографии в папке с быстрым доступом. (Хосок считает, что ему нужно придумать пароль посложнее даты своего рождения). Влюблённый Тэхён хороший и плавный, и хотя не двигается так же уверенно и мягко, как его единственный близкий друг, есть в нём нечто манящее. Ломкий изгиб плеча, например, в вороте серого свитшота, специально подобранного на размер больше. Песни в ухо охрипшим от дневной дрёмы голосом. И без того короткие шорты, задираемые в нелепом танце почти что до ушей. Густое, как вишнёвый джем, "хён, помоги со связкой", и потом — вот же блядь — делает вид, что не понимает и просит показать снова, сосредоточенно кусая губы. Нить за нитью, узелок к узелку, Тэхён неумышленно плетёт свои клейкие сети, в которых Хосок (конченный неудачник) путается маленькой слабой мушкой. Его развозит от недопитой бутылки праздничного хеннесси, оставленного Юнги на потом, но недостаточно надежно спрятанного от вездесущих тэхёновых лап. Ребята шумят в подъезде, смеются, шутят, замёрзшие, но счастливые, а он пьёт, отвлекаясь только на то, чтобы вдохнуть; пьёт мелкими, жгучими глотками, шумно присасываясь к стеклянному горлышку; пьёт так, что янтарные капли оседают в уголках губ, и немного проливается на шею и грудь. Хосок смотрит на него, наверное, затравленно, как на личного мучителя, от которого устал, но давно уже оставил все попытки к сопротивлению. — Хочешь? — заметив на себе затянувшийся взгляд, спрашивает Тэхён, и непонятно, что он предлагает, бутылку взять или себя. Жалкого такого, растраченного, запятнанного своим чувством, которое не вслух он называет ёмким "пиздец" и ухмыляется, криво, с надломом. — Мне вот больше не хочется, — икает он и вытягивает руку, мелодично бултыхая остатками коньяка. Вблизи его кожа отдаёт дубовой выдержкой и совсем чуть-чуть, смазанно, но неповторимо, — самим Тэхёном, терпким, тягучим, как патока. Потным от духоты, липким от пролитого алкоголя и доступным от сорока оборотов в голодном желудке Тэхёном. — Ты красивый, хён, — пьяно раскатывая буквы на языке, бормочет он, пока Хосок, дурея от краткой безнаказанности, вдыхает запах за его ушами. — Я бы тебя поцеловал, если б мог. Но не целует. Тихо постанывает, приоткрыв рот, позволяет трогать носом шею, ключицы и плечи — и не целует, отворачивается, чтобы не задеть ненароком и не подставиться под губы. Для него это табу. Установленный для себя запрет, в котором "не хочу" тесно граничит с "нельзя", но границы которого ровно на слой одежды сдвигаются одним загоревшимся желанием у Тэхёна внутри. Он распалённым комком похоти вжимается в хосокову грудь. Немного потирается, словно танцуя, создавая иллюзию вседозволенности, и в самый последний момент перехватывает настойчивую руку, вцепившуюся в его ягодицу, и отрицательно качает головой. — Детка?.. Неуместное слово срывается неосознанно и на удивление оказывается горчащим на вкус. Детка — потому что у Тэхёна под отросшей чёлкой спрятаны угольно-чёрные перья ресниц, а на губах тускнеют следы слюны и слизанного жирного блеска. Потому что матовая кожа Тэхёна пьянит и возбуждающе сочетается с розоватыми рыхлыми следами крошечных шрамов. Хосоку давно хотелось и жглось — подчинить, присвоить или хотя бы приманить наглое дикое животное, которое, глядя в глаза, без тени сомнения засовывает пойманную ладонь под резинку домашних штанов. Подушечки пальцев случайно задевают бедро, костяшки скользят по чувствительной головке; Хосок выкручивает запястье из крепкой хватки и под внимательным взглядом Тэхёна сжимает его член в кулаке. Выдох накладывается на синхронный судорожный вдох. Тэхён морщится, представляя себе невесть что (кого) под дрожащими веками, но лихорадочно толкается в услужливую руку, уворачиваясь от поцелуев, нацеленных прямо в лицо: он упирается Хосоку в плечо и как может отпихивает его от себя, чтобы не подпустить ближе дозволенного. Нельзя. Не так, не здесь, не с ним. Полупустая бутылка выскальзывает из пальцев, с глухим стуком падает на пол и остаётся лежать, брошенная, выплёвывая им под ноги коньяк из своего нутра. Тэхён молча давит на плечи, заставляя опуститься, и Хосок, поддавшись, утыкается лицом ему в пах. Сообразить, что штаны можно хотя бы стянуть, он не в состоянии, потому бессознательно, слепо от накатившего желания, сгущающего мысли, впивается ртом у основания возбужденного члена и замирает, очаровательно пятная хлопковую ткань слюной. Ковёр вгрызается жёстким ворсом в голые хосоковы колени; он ёрзает, пытаясь удобнее устроиться, когда паучьи пальцы, надавливая, сминают затылок. Тэхён сам задаёт направление, а Хосок — Хосок рад слушаться, лишь бы услужить и ублажить своенравную кошку, зализать её старые раны и надеяться, что ей понравится, что она вернётся ещё. Не убирая руки с его головы, Тэхён едва приподнимает край футболки, демонстрируя мягкий живот, и этого оказывается достаточно: Хосок видит крохотные золотистые волоски вокруг пупка, и его подкашивает от желания прикоснуться к ним - пальцами, щекой, языком, губами. Но Тэхён останавливает его, упираясь раскрытой ладонью в лоб, держит так, с высунутым языком, в считанных миллиметрах от натянутой тёплой кожи. — Ты опять? — расстроенно шепчет Хосок, пытаясь встретиться взглядом (может быть, так удалось бы выпросить у него разрешения). — Не пойму, тебе ведь не будет больно, это просто... — Молчи и соси лучше, — бурчит Тэхён и ненамного спускает штаны с бельём. — Ну. Хосок поджимает губы. Но в который раз слушается, вбирает как можно глубже в рот, крепко, чтобы остались отметины, держа Тэхёна обеими руками за бока. Он различает в телевизоре напротив их отражение, покрытое пылью, словно помехами, и очередной сумасшедший приступ захватывает его с головой, выбивая: разум, мысли, что-там-ещё-осталось-в-его-голове. Звенящая пустота из сцепленных стонов Тэхёна. Хосок, подхватывая, мычит ему в унисон и не слышит, не разбирает в суматохе влажных хрипящих гласных чей-то пружинистый шаг по коридору, затихающий прямо у входа в комнату. Ему не до этого сейчас, он слишком захвачен моментом, повторения которого, возможно, не будет больше никогда. За жалкие крохи минут нужно успеть впитать всё; Хосок с ногтями впивается в кожу, пропуская Тэхёна в глотку. Тэхён чуть шире расставляет ноги, горбится, будто переламывается на две неравно разбитые половины, и прижимает его голову к своему вкусно пахнущему животу, и — вот оно, имя из хорошо знакомых Хосоку букв. Высоко на бедре впечатаны вензельные буквы и крохотный шрам, как точечка. Отпустив его, шумно дыша, Тэхён совсем рядом, а кажется, будто из другой вселенной неразборчиво говорит: — Там Чонгук за дверью, — и Хосок уже не удивляется тому, как Тэхён смог понять это по одним только тихим шагам и приглушённому дыханию полной грудью. — Как думаешь, он всё это время смотрел на нас? Его голос хрустит, переполненный робкой надеждой, которую он, моментально собравшись, своими же руками душит. Запястьем Тэхён вытирает лоб под чёлкой, пряча пристыженные глаза, натягивает обратно штаны и на прощание почти ласково хлопает Хосока по щеке. "Не ходи к нему", — хочется сказать Хосоку, схватить его за руку, встряхнуть. "Останься, не разговаривай с ним, вдруг он поймёт..." Но ничего не делает — а глядя Тэхёну вслед, остаётся один сидеть на полу, подобрав под себя ноги и слушая приглушённый, голосами смешанный смех.