(не) друг в друга.

Ему выделили четырнадцать одиноких дней для себя, видимо, не зная, что он - есть музыка, которая выходит из-под его рук. Даже в усталости, даже едва проснувшись, в дороге, за едой, на важных встречах рядом лежит верный блокнот размером с ладонь и чёрная шариковая ручка. На разлинованные листы ложатся острые по виду, по смыслу буквы, и ближе к часу ночи Юнги выдыхает, завершая ряд строк лаконичным "fin". "намджун. я сделал". Между ними пролегли три сотни километров, линия телефонной связи и запечатанная на время разговоров пачка сигарет, потому что Намджун как бы не курит. Пару лет назад он сбежал в столицу в поисках лучшей жизни, и что с ним стало, где он сейчас, Юнги знает только в самых общих чертах. Послушавшись здравого смысла, Намджун оставил музыку, закончил престижный вуз и работает пять дней в неделю с восьми до шести в офисе недалеко от дома. Может быть, ждёт, когда Юнги, замученный, до одури из себя выжимающий, но всё такой же преданный, поделится треком, как откровением. "пять минут, окей? я только зашел домой". Но творение, только что родившееся, а уже любимое дитя капризничает, требуя внимания сейчас, сразу, целиком и полностью. Отвратительный эгоизм, цепляющийся за сознание, расползается по внутренностям тягучим сиропом, мешая соображать. - Иди ты нахер, я не собираюсь ждать, - бормочет себе под нос Юнги и, нервно клацая по телефону, промахиваясь мимо букв, набирает короткое: "позвони мне". Входящий высвечивается тут же, секунда в секунду. Пунктуален, как всегда. До омерзения отзывчив. Привычно реагирует звеняще-вопросительным «Юнги?» и тяжело дышит в трубку, призывая начать разговор. Юнги слышит знакомый бит на фоне. Свой. Размеренно раскачивающаяся, густая мелодия с вкраплениями тихого баса. Тугой, пульсирующий звук, гулким эхом отзывающийся в висках и ухающий в лёгких. - Я вытягивал эту вещь трое суток, не жравши и не спавши. Похвали меня. - У тебя тогда наверняка кожа зелёная, а под глаза как будто ботокса накачали, - хрипит Намджун, расшнуровывающий ботинки, прижав смартфон к плечу. - Спал бы, придурок. У тебя в кои-то веки отпуск. Вдох, выдох, скрип кончика ручки, выводящей замысловатые вензеля - привычка Юнги рисовать на полях блокнота, чтобы успокоить дрожащие руки. Намджун звякает пряжкой ремня. Шурша, неаккуратной горкой падает на пол одежда, потом слышится стон облегчения и шлёпанье босых ног по паркету. Мерное гудение холодильника, щелчок, шипение пива в стакане. Юнги устало трёт глаза. Он бы тоже не отказался сейчас от чего-нибудь посущественнее энергетика. - Ещё неделя, успеется отдохнуть, - и, пряча надежду в голосе, спрашивает: - Как тебе? - Бит? Не очень. Ты можешь и лучше. - Пф! Не сказать, что Юнги этого не ожидал. Обычно такая реакция и происходит: ритм не тот, тон надо бы ниже, и лирику от начала до конца поменять. Он старается, всего себя наизнанку выворачивает, выскребает и, что наскреблось, в цельную картину заново складывает. Однако этого каждый раз оказывается недостаточно. Нужен Намджун, который видит яснее и глубже, чем он, так сложилось. Поэтому Юнги сглатывает, засовывая подальше вопящую гордость, как всегда делает перед тем, как обратиться за нужной помощью: - Я к тебе с просьбой. Сможешь зачитать вместо меня? - Сейчас? Юнги прямо-таки видит, как вскидываются его брови, губы с беловатым налётом пены поджимаются, и на лбу, как три глубоких борозды, появляются морщины смятения. Давно не занимался этим, да, Намджун? Под накрахмаленным белым воротничком и кипой неподписанных документов похоронил то, что действительно было дорого. Когда-то. В прошлом. Там же, где остался Юнги со своей детской мечтой о славе, уважении и деньгах. Где замер недосказанный поцелуй, тяжелела рука на плече, а в ушах стоял гул уходящего пьяного лета. Юнги подносит трубку к другому уху, укладывается поудобнее, упираясь в подушки выпирающими лопатками. - Сейчас. Хук твой. Исправь, если что не нравится. Музыка не останавливается и не сбивается в звуке. Намджун, прокашлявшись, пропускает пару тактов, чтобы поймать ритм, и спокойно начинает именно там, где вступление требовалось. Впервые Юнги жалеет, что не подключил наушники. Будь на то его воля и подвернись возможность, он разложил бы голос Намджуна на своих давно не стиранных простынях. Прошёлся бы языком от пупка до ключицы, а потом имел бы, глубоко и с потерей времени, пока этот голос не начал умолять о пощаде. Мастурбировать левой рукой неудобно, но Намджун читает, вплетает в готовый текст обрывки фраз: то что-то лирично-сопливое (Юнги морщится), то очень грубое (довольно стонет), то такую символичную лирику, которую можно понять только после второго, третьего, пятого прослушивания. Его читка оказывается круче классического секса по телефону. Прогнувшись на лопатках, Юнги кончает себе на живот, когда Намджун зачитывает пониженным тоном; глушит вырывающийся стон во вздох одобрения, и телефон сбегает из немеющих пальцев, соскальзывает по плечу на пол. Юнги не успевает подхватить его, даже не старается. Из динамика вперемешку с затихающим битом доносится взволнованное «Ты жив? Что за грохот?», Юнги ковыряется в тумбочке в поисках влажных салфеток, чтобы избавиться от подсыхающего пятна, пока оно не впиталось в ткань. И не утруждая себя тем, чтобы поднять телефон, повышает голос: - Всё окей, просто... упал. - Ты там дрочишь, что ли? - давится слогами Намджун. - Ага, - и паскудно ухмыляется, вытирая футболку. Жаль, Намджун его сейчас не видит. - Тогда не буду мешать. - Но я закончил. - Точно? - Да. - Не врёшь? - Блять, Намджун. - Тебе так понравилось? - Ты можешь и лучше, - с издёвкой цедит Юнги, оценивая двусмысленность разговора, и интуитивно чувствует, что Намджун, задетый за живое, очень сильно супится. - Доработай. И перезвони мне. - Только обещай, что в следующий раз не будешь при мне в свой кулак совать. Неловко, знаешь ли. - Ладно, - хмыкает Юнги, первым нажимая отбой. Он закуривает, не натянув обратно штаны. Успевает сделать две глубоких затяжки и выпустить дым к потолку, запрокинув голову, прежде чем с горьким смешком вспомнить - а Намджун вот не курит. Бросил. Избавился. Свёл, наверное, краску из-под кожи, вернул волосам чёрный цвет. Носит короткую стрижку и по утрам до блеска выбривается. Завязав галстук виндзорским узлом, пьёт крепкий кофе с хрустящими тостами и ловит такси, которое подбросит его до работы. Намджун спокойно спит по ночам. Намджун стабилен. И он стопроцентно несчастен. Полная противоположность полуголодному, невыспавшемуся, но довольному Юнги. Он снова коротко усмехается, заменяя окурок на чёрную ручку, и открывает на чистой странице свой потрёпанный старый блокнот. А через три дня, потягиваясь, вытянув руки над головой, отсылает ёмкое сообщение: "намджун. я сделал".