О чем молчат деревья.

- И чем я только думал, когда поперся с тобой в эту глухомань?- Хэйтем продирается через колючий кустарник, останавливается, переводя дыхание. Осматривает одежду, а затем глядит на Коннора, который уже вбивает в мерзлую землю колышки для палатки. Нахмурившись, тамплиер окидывает взглядом местность. Лес, вокруг лишь лес, и в радиусе нескольких миль кроме них двоих нет ни одной живой души. Уже четвертые сутки они спят на жестком настиле и питаются кроличьим мясом; четвертые сутки бродят они по этому лесу, и, хоть Коннор и не подает виду, Хэйтем начинает задумываться о том, что они заблудились. Он устало кидает походную сумку на землю,- Как насчет того, чтобы развести костер? - Только если ты принесешь веток,- Коннор ухмыляется. Хэйтем качает головой, потирает замерзшие ладони и отправляется на поиски сухих веток. Препираться не имеет смысла: прошлая ночь была холодной, а с утра и вовсе ударили морозы, поэтому костер точно не будет лишним. Его радует то, что хотя бы снега еще нет. Бродя среди сосен, он понимает, что вымотался за эти дни. Раньше он не чувствовал такой усталости, раньше он был сильнее и выносливее. Беготня по лесу уже не для него. Он с раздражением вспоминает, как на вторую ночь, когда они сделали привал, их кони сбежали, испугавшись волков. С хищниками двое мужчин разобрались быстро, но вот бежать за лошадьми было уже поздно. Хэйтем тогда накричал на Коннора, который незадолго до происшествия проверял, хорошо ли те привязаны и не смогут ли уйти. А тот, только пожав плечами, сообщил, что не впервой ему пешком по лесам ходить. Хэйтему тоже не впервой. Но сейчас, когда в колонии беспорядки, ему меньше всего хочется тратить драгоценное время на исследование лесов Фронтира таким изысканным способом. Вернувшись с охапкой хвороста, Хэйтем разводит костер и, присев на поваленное дерево, наблюдает за Коннором. Тот ставит палатку, предварительно сделав настил из толстых веток и мастер думает о том, что им крупно повезло: в тот день они уже успели разбить лагерь и лошади не сбежали со всеми важными вещами, в том числе и палаткой. Закончив с установкой, метис берет лук и, не сказав ни слова, скрывается за деревьями. Хэйтем не слышит ни его шагов, ни треска сухих веток под его ногами и не может не отметить, что его сын – прирожденный охотник. Лес – стихия Коннора, чего не скажешь о нем самом. Раньше он был не прочь проводить время на свежем воздухе, да и что говорить – с Дзио он и жил на природе, но тогда он был молод и горяч. Теперь же ему хочется покоя и стабильности. Что и в целом, учитывая ситуацию в стране, он получит еще очень и очень нескоро. Чтобы скоротать время, Хэйтем снимает клинок и начинает затачивать его, изредка поднимая голову и вслушиваясь в звуки, которые издает лес. Коннор возвращается затемно, с двумя кроликами в руках. Разделывает их, складывает шкуры отдельно - Хэйтем понимает, что это пойдет на продажу, но ему не нравится, что их сумки тяжелеют с каждым днем – и устанавливает мясо на вертеле над костром. Всё это повторяется уже несколько дней, и Хэйтем знает, что теперь Коннор сядет у огня, достанет из сумки перья и кремниевые наконечники для стрел и начнет остругивать ветки. Обычно они не разговаривают по вечерам, но сейчас это особенно давит. Птицы не поют, только шипит жир, капающий в костер, да поскрипывают вековые сосны. Хэйтем внимательно смотрит на Коннора, сосредоточенного на своем занятии и уже не знает, стоит ли начинать разговор. Он не отводит взгляда, когда тот откладывает готовое древко в сторону и поднимается, чтобы повернуть мясо. - Что такое?- Коннор отодвигается от жара костра и садится на свое место. - Думаю о том, в кого ты такой. - В отца, я полагаю,- он вскидывает брови, лениво ворошит угли корявой веткой. - Сомневаюсь,- Хэйтем грустно усмехается,- Я таким не был. - Каким?- метис начинает раздражаться, и Хэйтем хмурится. Он не хочет идти на конфликт, особенно сейчас, когда они одни в глуши и непонятно, как скоро они вообще отсюда выберутся; но тон сына ему неприятен. - Именно таким, Коннор. Вспыльчивым и заносчивым. - Что-то мне не верится,- Коннор поднимается, снимает кролика с вертела, и следующие несколько минут проходят в молчании. Отложив кость в сторону и вытерев губы платком, Хэйтем поднимается. Он смотрит на сына и натыкается на его презрительный взгляд. Вопросительно поднимает бровь. - Ты не привык благодарить людей за то, что они для тебя делают?- Коннор явно жаждет ссоры. Видимо, общество отца становится для него невыносимым, хотя уже в Нью-Йорке казалось, что они могут ужиться,- Или ты привык к тому, что все мы – грязь под твоими сапогами? - Наверное, если бы я так считал, то уже давно бы остался один. - А разве твои братья по ордену – не такие же высокомерные мерзавцы, как ты?- метис кривит губы. Сейчас он напоминает свою мать – ту тоже невозможно было остановить. - Они все тоже люди. Точнее, были ими, пока ты не начал их вырезать,- он тоже начинает заводиться - Коннор задел за живое. Орден всегда был важной частью его жизни и с людьми, которых он сам вербовал, они прошли через многое. Пусть всё сложилось не так, как он хотел, пусть его взгляды слегка поменялись, он вспоминает о них как о верных и преданных товарищах,- А ты прислуживаешься какому-то...- он презрительно скривился,- И считаешь, что свободен? - В отличие от тебя - да,- Коннор вскакивает, сжимая кулаки, но от Хэйтема его всё еще отделяет костер. Тамплиеру не хочется драки, и без этого проблем хватает, но метис смотрит на него волком и на лице у него написано, что еще чуть-чуть, и он сорвется. - Я свободен, Коннор. Я прямо сейчас могу сесть на корабль и уехать из этой страны, а тебя здесь держат твои глупые убеждения,- он усмехается,- Нет, не так, извини. Я не могу уехать, потому что на данный момент мы находимся черт знает, где, хотя ТЫ утверждал, что знаешь дорогу! - Я бы посмотрел, на то, как ты самостоятельно отсюда выберешься. - Теперь уже конечно не выберусь, потому ты завел нас в самую глушь, дитя леса!- выплевывает Хэйтем и направляется к палатке: у него нет никакого желания продолжать этот бессмысленный диалог. Удивительно, но Коннор не предпринимает попыток ему помешать, только, осклабившись, прожигает взглядом. А когда Хэйтем входит в палатку и, сняв шляпу, кладет ее на пол, его сбивают с ног. Он падает, не успев сгруппироваться; в ребра, несмотря на подстеленные одеяла, впиваются сухие ветки настила, а скулу обжигает болью. Он пытается подняться, но Коннор переворачивает его на спину и усаживается сверху. - Ты не имеешь права меня оскорблять!- метис бьет в челюсть, заставляя голову Хэйтема мотнуться в сторону, откуда незамедлительно прилетает еще один безжалостный удар. Голова звенит, он пытается сфокусировать взгляд. Он не сопротивляется, понимая, что сейчас это бесполезно: Коннор разъярен. Привкус крови во рту заставляет Хэйтема задуматься о том, все ли зубы целы, но удар в солнечное сплетение выбивает из него воздух и в следующее мгновение он рефлекторно сгибается, мучительно пытаясь вдохнуть; разум помутняется. Когда ему, наконец, удается поймать воздух, а голова проясняется, он понимает, что снова лежит ничком. Его руки связаны за спиной, челюсти сводит болью, а Коннор снова сидит на нем верхом. - Какого черта?..- хрипит Хэйтем; он пытается избавиться от веревок, но их затягивают еще сильнее - так, что они начинают впиваться в кожу. Его плащ расстегнут, накидки нет. Хэйтем слышит неясные звуки, и когда до него доходит, что это Коннор расстегивает ремень, он возобновляет попытки освободиться. - Ты больше не будешь высокомерным со мной,- метис наклоняется и шипит ему в ухо, обдавая дыханием. Его самые худшие опасения подтверждаются, когда Коннор, приподнявшись, подтягивает его к себе за бедра и вцепляется в застежку его штанов, пытаясь расстегнуть. Хэйтем яростно пытается отпихнуть сына от себя, но ему это не удается; он ругается, сыпет проклятиями, но тот, кажется, его не слышит. Когда с него сдергивают штаны, ему хочется умереть на месте и всё, что он может делать – это пытаться растянуть веревки, связывающие его руки. Коннор зажимает ему рот ладонью, когда начинает медленно входить и Хэйтем мычит, пытаясь уйти от накатывающей боли; дыхание срывается, к горлу подступает тошнота, а в глазах темнеет. Из груди вырываются хрипы, тело словно горит огнем и он чувствует лишь выбивающие из легких воздух толчки и руки Коннора на своих бедрах. Он хочет отстраниться, но ему не позволяют этого сделать, и он понимает, что падает куда-то в темноту, в забвение, где он перестанет чувстовать, где больше не будет этого позора и унижения. В сознание его приводит ощутимый тычок под ребра, и он чувствует, как пальцы Коннора скользят по его члену, а сам он начинает двигаться медленнее. Хэйтем знает, что это – попытка еще больше унизить его и, насколько это возможно в его положении, с презрением думает о том, что у метиса ничего не получится. Когда тот, наконец, понимает, что ничего не выйдет, то, рыча, вбивается в его тело яростнее и с гортанным стоном изливается внутрь. Отталкивает его от себя и, застегнувшись и развязав его руки, покидает палатку. Хэйтем заваливается на бок, его вот-вот вывернет, но в голове крутится лишь одна мысль – убраться отсюда как можно быстрее. С трудом натянув испачканные кровью некогда белые штаны, он пытается надеть накидку, но понимает, что не сможет даже встать на ноги. Оставив попытки подняться, тамплиер бессильно опускается на пол. Его трясет – от холода или от пережитого, и он, уже не соображая, что делает, натягивает на себя одеяло и закрывает глаза, проваливаясь в забытье. Проснувшись только в полдень, Хэйтем решает, что пора уходить. Он пытается преодолеть себя и подняться, и понимает, что ему придется остаться, потому что далеко он не уйдет. К тому же, он превозмогал и не такую боль, и он не позволит Коннору думать, что тот его сломил. Он слышит, что индеец на улице, чувствует запах жареной зайчатины и к горлу подкатывает тошнота. Но он понимает, что нужно поесть и только поэтому, дождавшись, когда Коннор уйдет на охоту – а ему хотелось бы, чтобы тот ушел навсегда – закутывается в накидку и на полусогнутых выходит из палатки. Его взгляду предстает заснеженный лес. Искрясь, покачиваются на ветру заиндевевшие ветки деревьев, на земле лежит белоснежный ковер, а из-за сероватых облаков выглядывает солнце. Погода настолько не вяжется с его ощущениями, что ему кажется, будто сама природа насмехается над ним. Он находит в сумке воду, делает пару глотков, а затем смывает с лица засохшую кровь. Подойдя к костру, находит около него мясо, осторожно присаживается и пытается хоть немного поесть. Коннор возвращается до того, как он уходит обратно в палатку. Метис избегает смотреть на него и, усевшись у костра, принимается за разделывание кролика. Хэйтем глядит на него, ожидая реакции. Внутри всё кипит, кости ломит, но он не подает вида. Он не покажет, что ему больно. Только не этому, возомнившему себя неизвестно кем, сопляку. Хэйтем прочищает горло. - Как спалось, Коннор?- он ухмыляется, всматриваясь сыну в лицо. Тот молчит, яростно сдирая с зайца шкуру, и он предпринимает еще одну попытку,- Ты какой-то нервный, что-то не так? И тот взрывается. Вскакивает, отшвырнув тушку в сторону, и сжимает кулаки, гневно глядя на отца. А тот, поморщившись, поднимается и обходит костер. Он замечает, как Коннор напрягается, и не может сдержать ухмылки. - Давай,- неожиданно, метис раскрывается,- Давай, ударь меня!- он кричит, в его глазах плещутся ненависть и презрение и Хэйтем не знает, к кому индеец испытывает столь бурные эмоции – к нему или к самому себе. И он бьет, вкладывая в удар всю силу, всю ярость, копившуюся в нем, и с удовлетворением отмечает, что Коннор, пошатнувшись, сплевывает на землю кровь. Он подходит ближе, поднимает его голову за подбородок, а потом бьет его под дых и, когда тот наклоняется – коленом в лицо. А потом сам сгибается в приступе боли, потому что переусердствовал, и в данный момент ему ничуть не лучше, чем хватающему воздух ртом Коннору. Он смотрит на него исподлобья, видит его окровавленное лицо и понимает, что успокаивается. Согнувшись, опускается на место сына и, вытирая об одежду кровь с костяшек, пытается выровнять дыхание. Индеец, отдышавшись, тоже подходит к костру и садится на оставленные им вчера шкуры. Он запрокидывает голову, чтобы остановить кровь, осторожно ощупывает пальцами перегородку носа, и Хэйтем, поморщившись, дотягивается до сумки. Достает оттуда воду и, смочив тряпку, дает ее Коннору. Он не знает, чего хочет добиться – то ли показать, что он всепрощающий отец, то ли заставить сына чувствовать вину еще сильнее. Но где-то в глубине души он понимает, что он, как ни странно, уже удовлетворен. Коннор опускает голову, загребает пригоршню снега и прикладывает ее к распухающей скуле. Он, нахмурившись, смотрит на языки пламени и Хэйтем подбрасывает в костер еще пару веток, а потом, еще немного погревшись, возвращается в палатку. Тамплиер выходит только затем, чтобы погреться у костра, уделяя остальное время заполнению дневника – он совсем про него забыл. С Коннором они не разговаривают. Хэйтем засыпает под вечер и просыпается оттого, что совершенно замерз. Он с удивлением обнаруживает, что Коннор спит рядом, укутавшись в одеяло, и когда он приподнимается, метис просыпается моментально. - Что?...- его голос хриплый, он пытается разглядеть источник шума, а потом, проснувшись окончательно, снова опускается на пол и отворачивается к стенке. - Здесь чертовски холодно,- слова повисают в воздухе паром и падают в никуда: Коннор снова спит. Хэйтем обдумывает вариант пойти и развести костер, но осознание того, что там еще холоднее, заставляет его остаться. Накрывшись с головой, он пытается заснуть, и когда у него ничего не получается, он просто придвигается ближе к сыну, прижимаясь всем телом. Плевать. Сейчас для него главное – не отморозить себе что-нибудь. Он не реагирует, когда Коннор, проснувшись, вначале пытается понять, что случилось, потом – отодвинуться, а затем затихает, осторожно устраиваясь поудобнее. Хэйтем утыкается лбом в его широкую спину, закрывает глаза. И есть в этом что-то, что рвет его сердце на куски.