О чем молчат деревья.

Естественно, проснувшись утром, Хэйтем не находит сына рядом. Он поднимается, разминая затекшие от неудобного положения конечности, поправляет одежду. Неторопливо, щурясь от света, выходит на улицу, где могавк разводит костер и совершенно не обращает на отца внимания. - Утро, Коннор,- тамплиер расчищает снег на бревне напротив и присаживается; поднимает с земли замерзшую ветку. И как их можно заставить гореть?.. - Утро,- метис мельком смотрит на него и снова принимается раздувать огонь. Лицо его раскраснелось, а в глазах отражаются языки пламени и Хэйтем не может не заметить, что тот усиленно старается выглядеть спокойным. - Ты разобрался, где мы? Коннор качает головой. Подбрасывает в костер еще немного выкопанной из-под снега сухой травы, ворошит палкой и только после этого поднимает на отца глаза. - Я не уверен, в какой именно области мы находимся. Здесь даже конвои не ходят. Зато приметил одну довольно высокую сосну неподалеку. Думаю, если на нее забраться, можно разглядеть окрестности,- он кивает головой в сторону леса и Хэйтем сдерживается, чтобы не спросить, какого черта тот не додумался до этого раньше. Вместо этого он просто устало кивает. Коннор, явно ожидавший язвительного комментария, вскидывает на него глаза, но тамплиер только прищуривается, глядя в ответ. - Это хорошо. Потому что перспектива закончить свою жизнь в этой глуши меня, отнюдь, не радует,- окончание фразы выходит совсем бесцветным. Он устал и ему не хочется даже разговаривать, да и начавшийся с утра кашель радости не добавляет. Ему хочется вернуться хотя бы в ту провонявшую алкоголем и сыростью таверну в Бостоне, где его ждет тепло, кровать, возможность помыться и... отсутствие Коннора. С этим человеком, которого он уже готов был воистину назвать сыном, он больше не хочет иметь ничего общего, несмотря на тот ночной порыв – ему просто было холодно. Им осталось разобраться с Черчем, после чего их пути разойдутся. Возможно, они встретятся вновь, но уже при других обстоятельствах и совсем с другими целями. От мыслей его отрывает голос Коннора. - Если я замечу конвой, то разберусь с ним и приведу сюда. Еда и вода нам не помешает, как и лошади,- метис поднимается. - К слову, я не горю желанием ехать верхом, Коннор,- в голосе Хэйтема слышится злость и индеец останавливается, не глядя на него,- Поэтому желательно, чтобы ты захватил с собой и повозку тоже. Коннор дергается, зыркает на отца и уже через мгновение скрывается в чаще леса. А Хэйтем, неуклюже поднявшись, подбирает с настила замерзшую тушку зайца, и, с трудом насадив ее на вертел, устанавливает над огнем. Он настороженно поднимается, когда через какое-то время слышит цокот копыт по замерзшей земле, рука тянется к сабле. Судя по звуку, лошадь не одна, и если это патруль, то в одиночку ему с ним сейчас не справиться – кости ломит, он чувствует недомогание, а голова кружится. Не говоря уже о причиненной ему Коннором травме. Он расслабляется, когда замечает тройку лошадей и метиса на сиденье кучера. Надо отдать ему должное, управился он быстро. И ему просто невероятно повезло, что именно в это время в эти края забрел конвой, иначе им пришлось бы идти пешком. Коннор останавливает лошадей, спускается на землю. - Мы недалеко от границы с Бостоном, но проехать придется,- он подходит ближе,- В повозке лежит одежда одного из солдат, немного еды и питьевая вода. Должно хватить. Хэйтем кивает, указывает на костер. - Садись и ешь, а потом двинемся в путь. Позже они собирают палатку, тушат костер и закидывают вещи в повозку. Туда же забирается и Хэйтем, и они трогаются. Он стягивает с себя рубашку и штаны, надевает вместо них снятую Коннором с гвардейца одежду, и отмечает, что это куда лучше задубевшей от крови и трущейся о кожу ткани, хоть и немного жмет. Хэйтем опускается на подстеленное одеяло и начинает точить клинок. Из щелей в брезенте и в полу дует, но всё же это не палатка, которая хоть и поставлена на настиле, находится совсем близко к мерзлой земле. Он действительно простудился – его бьет кашель, отчего тело ломит еще сильнее, но впервые за несколько дней он чувствует себя относительно комфортно и с облегчением понимает, что скоро его скитания закончатся. Ночью они делают остановку, чтобы дать лошадям отдохнуть, и Коннор, привязав их, запрыгивает в повозку. Хэйтем лежит, укрывшись одеялом. Он, вероятно, проснулся, он не мог не проснуться, и индеец, в тусклом свете фонаря отыскав сложенное рядом одеяло, ложится на расстоянии. В воздухе повисает напряжение, и через несколько минут молчания, он решается задать вопрос, мучивший его последние два дня. - Почему ты не убил меня?- собственный голос кажется чужим, и внезапно метис понимает, что не хочет, чтобы отец его услышал. Надежда на то, что тот спит, рушится, когда Хэйтем прочищает горло, чтобы ответить. - Ты мне выгоден,- звучит безразлично и Коннор пытается понять, правда это, или только отговорка, чтобы он отстал,- Ты ожидал другого ответа?- Хэйтем поворачивается к нему лицом и метис видит, что тот совершенно серьезен. Действительно, на что еще он мог рассчитывать? - Не ожидал,- Коннор смотрит в потолок, где пляшут причудливые тени и жалеет о том, что не затушил фонарь. И что вообще начал этот разговор. Что-то поменялось в нем. Уже в тот вечер он понимал, что случилось непоправимое, когда, покидая палатку, бросил взгляд на пытающегося подняться, окровавленного отца. Только не понимал, как это могло случиться и что им двигало. Он перешел все границы дозволенного, и хрупкое равновесие между ним и отцом нарушилось. Более того – оно развалилось, с треском, пылью и кровью. Если раньше они, несмотря на все конфликты, испытывали друг к другу уважение и какую-никакую симпатию, то теперь нельзя было рассчитывать даже на снисхождение. Пока он нужен Хэйтему, тот будет терпеть его рядом с собой. А как только они выберутся в город и разберутся с Черчем, вероятно, Коннор станет следующей мишенью всего Ордена тамплиеров колонии. Он уверен, Хэйтему не придется долго уговаривать тех, кто и так охотится за головой могавка-ассасина. Коннор отворачивается к стене и спиной чувствует на себе тяжелый взгляд отца. А тот внезапно чувствует себя настолько отвратительно, что ни о каком сне и речи быть не может. Он нашаривает найденную ранее в одном из ящиков бутылку рома, предназначенную для продажи, и откупоривает ее. Огненная жидкость обжигает воспаленное горло, но он делает еще несколько глотков и чувствует, как по телу разливается тепло. Вот чего ему не хватало все эти дни. Коннор садится и смотрит на него, нахмурив брови. Он качает головой, когда отец протягивает ему бутылку, и тот, хмыкнув, отпивает еще немного, и, закупорив ее, отставляет в сторону. А потом внезапно сгибается в приступе уже замучившего его кашля. Ему кажется, что внутренности выворачивает наизнанку, кашель отдается болью во всем теле, а на глазах невольно выступают слезы. Когда всё заканчивается, он стискивает зубы и пытается дышать как можно поверхностнее, вытирает лицо ладонями и только тогда замечает на себе обеспокоенный взгляд. - Ты болен,- утверждение Коннора остается без ответа, Хэйтем ложится лицом к стене, не понимая, чего ему хочется больше – натянуть одеяло на себя или скинуть его. Его то бросает в жар, то бьет озноб, с ним уже давно не происходило ничего подобного. Конечно, это не идет ни в какое сравнение с лихорадкой от ран, но он чувствует себя обессилевшим и совершенно разбитым. Он дергается, когда Коннор укрывает его одеялом, но попыток сбросить его не предпринимает – ему всё равно. В груди хрипит, в голове каша, и, прежде чем провалиться в забытье, он понимает, что заработал себе пневмонию. Хэйтем уже не слышит, как Коннор, подтащив свою импровизированную постель поближе, ложится рядом, а затем, помедлив, осторожно прижимается сзади и укрывает их обоих одеялом. Теперь метис чувствует свою вину еще и в том, что отец заболел. Первые несколько дней им двигало желание побесить зарвавшегося тамплиера, заставить его чувствовать себя неудобно в непривычной для него обстановке, за что теперь он корит себя. Он уже два дня назад знал, где они находятся; примерно знал, когда пойдет следующий конвой, но вначале упертость, а затем незнание, как начать разговор, останавливало его. Сейчас же он понимает, что если не добраться до доктора в самые короткие сроки, жизни отца будет угрожать опасность. И именно поэтому он просыпается на рассвете, несмотря на холод, и, подгоняемый хриплым кашлем, доносящимся из-за спины, выжимает из лошадей и несчастной повозки все соки. Он останавливается только чтобы поесть, спина болит от долгого сидения, но вид изможденного отца заставляет его снова возвращаться на место кучера. Его старания увенчаются успехом: уже к вечеру он увидит перед собой огни города и поймет, что успел. _________________________ Хэйтем приходит в себя уже в госпитале. Стены в палате обшарпаны, горят всего два светильника, а кровать противно скрипит. Кашель всё также режет горло, невыносимо хочется пить, но он понимает, что ему уже легче. Заботливо подогретая вода в стоящей на тумбочке кружке приносит хотя бы временное облегчение, и он снова погружается в сон. Позже, расспросив врача, он узнает, что Коннор, едва убедившись в том, что ситуация не критическая, покинул больницу. А также, что задержись они еще хотя бы на день, последствия могли бы быть необратимыми. Хэйтем не может не отдать должное Коннору, хотя до сих пор не понимает, как тому удалось так быстро раздобыть конвой, но не удалось сразу разобраться, где они находятся, хотя могавк явно облазил Фронтир вдоль и поперек. Об этом он решает узнать при следующей встрече. Если она состоится. А пока он в глубине души, несмотря на причиненный ущерб, благодарен сыну за то, что добрался до города живым.