Сонные шорохи

Этим серым промозглым днём начала Голых Деревьев кучу с добычей охраняет Дым. Сложно удержаться и не облизываться, прислушиваясь к урчанию пустого живота, успевшего уже переварить костлявую утреннюю мышку, но воитель терпит голод решительно. Скоро вернутся в лагерь охотники и, быть может, думает он с надеждой, принесут столько еды, что можно будет поесть ещё раз. Конечно, этого не случится. Чудища Двуногих оставляют всё меньше мест, где можно охотиться, и подбираются всё ближе к лагерю. Об этом и думать не хочется, но со дня на день придётся искать новое место. От одной этой мысли в сердце Дыма будто впиваются длинные когти, и хмурая – цвет уныло повисших туч – тоска ложится на прижатые к голове уши слоем пыли. Из детской тихо выходит Тростинка, и воин морщится, отмечая, как похудела подруга. Может, не очень видно – мягкая длинная шерсть помогает скрыть следы, оставленные голодом, но каждый вечер, проводя по ней языком, Дым чувствует выпирающие кости и привычно подавляет обжигающую тупую ярость, поднимающуюся из самых глубин, не обращённую ни к кому, отчаянную и безнадёжную. Ни один кот не должен так голодать. Ни один воитель. Ни одна королева. А тем более эта, эта хрупкая и нежная былиночка, это средоточие света в унылых, наполненных ожиданием чего-то днях. Его подруга, мать его котят – об этом стоит лишь подумать, и снова приходится стискивать зубы, до крови прикусывая язык. Это всё неправильно, так не должно быть, не должно, не должно! Тростинка должна всегда быть счастлива и сыта, это единственная задача Дыма, его цель на всю оставшуюся жизнь. Но дичи нет, надежды нет, ничего у них больше нет, и жизнь уже будто бы заканчивается. А всё должно быть не так, надо чтобы Зелёные Листья, и громкие разговоры королев, и счастливые сытые взгляды, и целая территория, на которой не встретишь опасностей… Шумно сглатывает Тростинка, и Дым возвращается в реальность. Королева сидит перед кучей с добычей (жалкой, жалкой кучей, морщится воин) и сверлит её взглядом, будто вот-вот набросится и всё съест. - Ты голодна? – разрезает тихий вопрос слежавшуюся пыльную тишину. - Очень, - шепчет в ответ Тростинка, и отводит от дичи взгляд, будто не смеет даже думать о том, чтобы что-нибудь взять. - Так поешь! – восклицает Дым. Он почти уверен, что королева не ела сегодня ничего, кроме трав для увеличения количества молока да крылышка полусгнившей вороны (да, да, воители падаль не едят, но она была такая большая и вкусная на вид). Целую минуту Дыму кажется, что Тростинка согласится. - Ну нет, - поднимает королева упрямый зелёный взгляд и почти весело подмигивает, - Я для этого слишком бережлива. Может, позже, а пока потерплю. Дым молчит. Он знает, что Тростинка в жизни не была бережлива – не приходилось что-либо беречь. Он знает, что Тростинка почти ничего сегодня не ела. Он знает, что Тростинка притворится сытой, но не возьмёт ни мышиного хвостика из кучи с дичью. Он слишком многое о своей подруге знает, и о её «бережливости» тоже, но молчит, только любит её ещё сильнее в это тяжёлое время, когда нет ничего, что отделяло бы от пропасти, и каждый вечер приносит своей королеве «оставшуюся» дичь, набивая пустое взывающее к инстинкту самосохранения брюхо подмёрзшей травой.