Сонные шорохи

Ночь тихая. Ночь холодная. Ночь страшная. Три причудливые, почти котёночьи истины мешаются и превращаются в тени под стремительно лысеющими сводами деревьев. Почти незаметная, невесомая четвёртая искусной первой изморосью ложится на серую шерсть, уже далеко не такую густую и синеватую, как хотелось бы. Ночь пахнет смертью. На этом истины заканчиваются, но Синей Звезде их всегда хватало. С самого котячества первые три были всё время в памяти, эти достаточно весомые аргументы против сидения в темноте за детской наедине со всеми не оформившимися ещё страхами, которое предлагала Белогривка, подёргивая тощим белым хвостиком от возбуждения. Четвёртая пришла немного позже – когда застыло посреди поляны маленькое серое тельце, от которого неестественно пахло травами. Мёртвые запахи на мёртвом теле, застывшие в причудливых завитках, густые тени с проблеском горечи в уголках глаз и никому не нужные клятвы-слова-обещания. Именно тогда Синяя Звезда познакомилась со смертью и тут же дала себе слово не допускать её, если есть хоть малейшая возможность. В этот раз возможности не было, и слова застревают в горле, толпясь у выхода и не решаясь попасть на язык – тут они не нужны. Сейчас, кажется, не всегда, что-то невообразимое и застывшее подразумевается под словом «сейчас». Синяя Звезда редко задаёт вопросы, но… Это же не может быть Львиногрив? Это же не он, правда? Ну что за глупость – это вечное недоверие и из раза в раз удивление на кончиках ушей, будто бывают такие реальные сны, будто может действительно сниться настолько густой запах крови, будто вообще снится такая нелепица… Львиногрива нет? Но Львиногрива не может не быть, он же рядом всегда, он же не предаёт и не оставляет! Как его может не быть прямо тут, прямо сейчас, когда он так нужен, и остались последние две жизни, и страх заставляет дёргаться кончик хвоста, и, может, остались дни до бесславного изгнания с исконных земель?.. Львиногрив есть всегда – и это непреложная истина, как солнце днём, как тёплый запах дичи, встречающий после патруля, как… как должность предводительницы и тупая горечь внутри. Если Львиногрива нет, что же есть тогда? Вокруг медленно собираются коты, и надо бы сказать уже речь, но у Синей Звезды нет слов. Она просто не может сказать, как многим был для неё глашатай. Львиногрив – это ведь утренняя охота, разговоры по ночам, когда снова бессонница, тёплые взгляды из толпы, это «Смотри, первый снег!» и «Ты снова не можешь проглотить ни кусочка, так можно я возьму твою долю?» перед очередной битвой, это шелест прошедших лун и неизменное «Вставай, соня!» каждый рассвет… Посреди моря кошачьих хвостов и спин Синяя звезда внезапно понимает о ночи что-то новое, пятое. Ночь верная. Прямо как Львиногрив. Нет, остальных истин это не отменяет, но просто… Бахромчатые клочья темноты так удачно скрывают слёзы, набиваются в горло – вот и осознание уже почти не душит, прячут пятна тёмной крови на потускневшей золотистой шерсти. Ночь хранит этот секрет – предводительницы тоже могут чувствовать, не только безлико грустить, но и задыхаться от непонимания, недоверия, незнания, что же делать дальше и как жить. Ночь не выдаст и не даст выдохнуть, она жестока в своей верности и этим даже роднится с Синей Звездой, с её огненной болью внутри костей и твёрдым не-вспоминанием всех принесённых жертв. Предводительница отходит от тела, так и не сказав ни слова. Не надолго – чуть позже она вернётся и будет сидеть над старым другом всю лохматую верную ночь. Только за тем, чтобы взглянуть в безмолвное небо и увидеть подмигивающую яркую звезду. В общем-то, Львиногрив и ночь всё всегда понимали без слов.