Сонные шорохи

Весь вечер льёт дождь. Тучи клоками шерсти летают туда-сюда по темнеющему ночному небу, время от времени скрывая ненадолго луну. Тяжёлые капли барабанят по камням и листьям деревьев. Сторожащий вход в лагерь Крутобок выглядит промокшим до костей и несчастным – густая тёмная от влаги шерсть облепила бока, и бывший глашатай кажется необычно тощим. Однако время от времени серый воин бросает в сторону детской тёплые взгляды, ясно говорящие о его чувствах и мыслях. Уже несколько дней Милли спит на моховой подстилке у самого входа под надёжной сенью ежевичного куста, и её небольшой пока живот служит причиной частых улыбок друга. Обычно Долголап радуется за такие парочки, хотя и считает их излишне зацикленными на своей любви. Сегодня – просто отворачивается, не имея никакого настроения видеть вспыхивающие искромётным восторгом янтарные глаза. Он не любит, когда ему напоминают о его долге, раздражается всё чаще по пустякам. Ромашка спит, привалившись к боку друга и нежно посапывая на вдохе. От неё пахнет молоком и мягкой котёночьей шёрсткой, но Долголап только морщится. Эти запахи ему непривычны и неприятны. Он же воин, воин, лисий помёт, а не изнеженная королева, не знающая забот кроме присмотра за малышнёй! Так почему же должен сидеть здесь и уныло всматриваться в серую стену дождя? Считать мгновения, не сметь уйти, изнывать от скуки, наблюдая за тем, как медленно мрачнеет унылое небо? Потому что воины тоже несут ответственность за свои поступки, как любезно напомнил днём отец, буквально силком затаскивая в детскую. Во взгляде Дыма чувствовалось разочарование, и именно поэтому Долголап не посмел ему перечить, здороваясь кратким кивком головы с оживившейся мгновенно Ромашкой. Правда, королева свою ошибку поняла довольно быстро – через пять минут болтовни ни о чём молодой воин уже не знал, куда себя деть. Темы детской были ему глубоко безразличны, а Ромашку вовсе не тянуло обсуждать боевые подвиги и новые приёмы охоты. Поэтому бывшая бродяга (о чём Долголап ну никак не мог забыть) притворно зевнула и сказала, что хочет спать. Мрачный взгляд обычно радостной Тростинки подтвердил, что именно этим королева и занималась весь день. Воин ненавидел детскую, ненавидел намекающие и указывающие что делать взгляды матери, может, даже ненавидел Ромашку – но покорно предложил побыть рядом и поохранять чуткий сон подруги. День уже сменился вечером, а королева всё никак не проснётся. Может, не хочет просто – она привыкла к мысли, что Долголап просто стесняется проявлять свои чувства. А иначе, зачем он всегда навещает её, когда Ромашка спокойно дремлет и не может даже рассказать о своём самочувствии? Воин разубеждать её не стал и попробует проявлять какие-то знаки заботы. Почти не задумываясь лизнуть за ухом, ткнуться носом в горячий лохматый бок, неуклюже помурчать – и всё это как можно тише, чтобы только не разбудить. Разговоры у двух совершенно разных котов получаются смешными и бессвязными. Ромашка уверяет друга, что всё это скоро пройдёт, это же просто волнение, как-никак ему первый раз в жизни предстоит стать отцом, а уж нервозность и молчаливость совершенно естественны. Долголапу всё больше кажется, что она пытается убедить в этом хотя бы саму себя. Воину Ромашка всегда казалась жалкой. Смешная, неловкая – да видят звёзды, он был уверен, что она дождётся посвящения в воины своих котят и вернётся в амбар! А потом как-то нелепо получилось однажды ночью, когда звёзды падали с небес и отчаянно не хотелось оставаться одному… Это было ошибкой. С самого первого мига эта слабость стала самой большой глупостью в жизни, откуда-то взялись тёплые взгляды и поздравления, а Ромашкин живот начал стремительно расти, не оставив шансов на быстрое и безболезненное объяснение. Долголапу хочется крикнуть во весь голос, что он ещё не так давно стал воином, и больше всего на свете ему хочется служить своему племени, а не нянчиться с малышнёй и неловко пытаться улыбнуться, когда на сердце давит тяжким грузом осознание собственной нелюбви. Воин ловит на себе на мгновение взгляд Тростинки, полный молчаливого укора, жалящий больнее крапивы. Кажется, она сравнивает Долголапа с его братом. Только кажется, но грудь привычно наполняется тупой раскалённой обидой на Копушу. Он умер, он в этом не виноват, как и в том, что остался в памяти родителей примерным и послушным котёнком, не впутывающимся в неприятности. Он точно бы, на их взгляд, никогда не попал в эту жутко неловкую ситуацию с Ромашкой, а если бы и тоже запутался, увязнув по уши в собственных недомолвках, то нашёл бы силы стать другом, полюбить своих нежеланных детей. Вероятно, всем было бы проще, если бы на месте Долголапа сейчас был Копуша. От таких мыслей становится слишком уж жарко, да ещё и Ромашка прижимается сбоку своей густой шерстью, поэтому воин решительно встаёт и направляется в мокрую холодную темноту. Ему на самом деле до смерти это всё надоело, но прекратить невозможно, надо с улыбкой давиться своей ложью до конца. У воителей котята рождаются только по любви. А Долголапу опротивело лгать, опротивело то, что все лезут в его личное дело, опротивело запутываться в себе и своих долгах неизвестно перед кем. Всё ему опротивело. Позади слышится робкий сонный голос Ромашки, в котором ясно чувствуется мольба: - Может, останешься? Хотя бы пока ни кончится дождь? - Нет, - отрубает Долголап, снова чувствуя каждой шерстинкой Тростинкин укор и выходя под дождь. Вслед несётся слабое: - Я люблю тебя. Воин предпочитает сделать вид, что не услышал. Не удержавшись, оборачивается. Ромашка стоит у входа в детскую и провожает взглядом. Лохматый живот неуклюже и уродливо свисает. До рождения котят осталось пол луны. Мокрая и скользкая от дождя земля уходит у Долголапа из-под ног, потому что королева просит взглядом, и в уголках небесно-голубых глаз, кажется, блестят слёзы. Ливень барабанит по спине воителя, когда он уходит в воинскую палатку. Пробирается между спящими котами, стараясь на них не капать, устраивается на своей подстилке – мокрый, усталый, безжалостный. И всё равно чувствует два взгляда на своём затылке, потому что к ним уже привык за несколько часов. Ромашка не спала из них не мгновенья. Тростинка об этом знала. Долголап мучительнее обычного осознаёт, насколько тоже жалок.