Сонные шорохи

Первые звёзды ещё едва сверкают на тёмной бархатистой шкурке неба своими острыми ледяными гранями, когда она в первый раз за эту вечность спускается вниз. Тут, на земле, кажется, ничего и не изменилось – над головою вечность, под лапами такая же жухлая побуревшая трава, что и десятки сезонов назад. Только больше не шуршит и не сминается под лапами, а холодный ветер не жалит бока, свежий бодрый запах влаги не проникает в ноздри. Ну, что делать, смерть. Приходится привыкать. И всё равно зябко – больше от воспоминаний, чем от каких-то там остаточных чувств. Так пусто и так тихо, ни шороха, ни звука, даже всплесков не слышно. Ещё бы – на самом-то деле всё так изменилось, страшно просто подумать. А всё же жаль, что рыбы больше нет. Такая незначительная деталь, крошечная, крупиночная – и столько боли. Не здесь ли – на этом сухом мрачном берегу – отец учил охотиться и терпеливо снова и снова показывал нужную позу, повторял простые истины маленькому-маленькому котёнку с дрожащим от счастья и восторга хвостиком? И здесь, и уже нет. Разве можно теперь называть это место частью угодий Речного племени? Ох, нет, нет, это уже не так, и потому в давно навек застывшем сердце отдаёт гулкой болью. Почему всё так легко становится прошлым? Даже она сама, даже всё то, что казалось незыблемым и вечным. Так неправильно, но почему-то случается, и хочется что-нибудь с этим сделать. Жаль, что нет такого закона – чтобы ничего не менялось. Он бы пригодился всем котам всех племён. Такой смешной неисполнимый закон для веры в лучшее. И лапы сами собой несут в лагерь (может, просто ветер?), но она остаётся на месте, потому что боится, как редко боялась в жизни, что просто развеет, разорвёт на мелкие кусочки от одного только вида почти развалившихся палаток, заросшей сорной травой поляны, на которой уже никогда не будут играть котята и болтать воины. Многие Звёздные Предки против возвращений сюда, а вот она считает, что они просто боятся – боятся это не выдержать, эту несправедливость, кусачую и злую… Такое место было фантастическое, здесь жили фантастические коты, совершали фантастические поступки и любили… глупо и фантастически. Фантастически – это потому, что всё становится просто фантазиями, даже уже не байками для болтливых старейшин и неугомонных котят. Ничего не остаётся, всё улетучивается, даже память, казалось, вечная память о первом и лучшем доме… Она отворачивается от серой тихой реки и плетётся куда-то вглубь, тихо, неверяще. Это здесь она когда-то совершала ошибки? Здесь возвышалась и падала? Здесь находила такое извечно-важное и теряла ничуть не меньше? Как-то не верится. Это серое место, мёртвое место, исчезающее. Точно плод чьих-то полусонных фантазий, когда-то такое идеальное, но всё падающее, проваливающееся куда-то вглубь… И никто тут не жил, так лучше. Зря она проделала такой долгий путь. Зря летела вперёд, окрылённая и отчаянно верящая, что тут снова всё стало прежним. Преодолевала небесные трудности, торила новые тропы среди звёзд, так хотела попасть, так ждала и скучала – отчаянно, до крика. Всегда больше привязывалась к месту, чем к котам. Вот, думала, что это и хорошо, а теперь платит сполна за свою ошибку. Здесь оставляла, желая забыть скорее, умирающего старика-отца и того, давно уже отпущенного, нежно любимого единственный в жизни раз, что сорвался вниз и был поглощён водой, такой родной и злой, такой доброй и порою ледяной, такой спокойной – ни боли, ни сожалений нет. И она улетает прочь, резко сорвавшись с места, потому что ей больно тут оставаться, мучительно, растворяющее, как, она думала, у духов и не болит. Потому что есть многое, о чём бы она предпочла не помнить, и лучше уж всё забыть, не вспоминать с ноющей трепетной тоской одно, не просыпаться – снова, даже после смерти – от оценивающего злого янтарного взгляда другого. Есть две половинки фантастической, тающей жизни, и лучше уж забыть обе, чем дальше помнить. Есть то, чему лучше не оставаться в легендах, те, о которых приятней сразу забыть. Имя ей – Пятнистая Звезда, и совесть до сих пор грызёт её изнутри.