Брат воина

"Я всегда любил своего брата. Высокий и сильный, не в пример мне, он производил неизгладимое впечатление на тех, кто видел его впервые. Первый во всем, что бы ни делал: практически везде он был впереди, в числе лучших. У многих это вызывало зависть. Обо мне тоже говорили, что я завидую ему. Такие слухи распускали отчасти из-за все той же зависти к моему брату, отчасти из-за злобы ко мне. Меня откровенно недолюбливали. Второй сын и второй ребенок в семье. Мать родила меня в том возрасте, который принято считать поздним для вынашивания детей. Все то время, что она носила меня под сердцем, ей говорили, что такой поздний ребенок как я не выживет, чтобы произвести на свет здорового младенца, нужно молодое сильное тело. Поэтому, когда появился я, маленький и слабый, ее упрекали в том, что она не прислушалась к мудрым советам. Уж не знаю почему, но это до сих пор волнует всех, кроме моих отца и матери и, конечно же, брата. Будучи старшим, он всегда опекал меня, проводя со мной практически все свое свободное время. Благодаря ему одиночество оттого, что никто из детей со мной не общался, не ощущалось и вовсе. Но ничто не может быть вечным, и вскоре меня за глаза, а то и в лицо стали винить в том, что мой брат не может посвятить себя ничему другому, возясь со мной. Говорили, что я завидую брату, пользуюсь своей слабостью и заставляю быть рядом. Всегда поражаюсь, почему люди ищут корыстный умысел в чужих поступках? Никогда, ни единого раза я не завидовал своему брату. Да, он крепче, здоровее, сильнее меня, но это лишь восхищает, удивляет и поражает. Зачем завидовать тому, чего у тебя по определению быть не может? И, тем не менее, обо мне злословили. Сначала по углам, а потом все более открыто. Под напором соплеменников отцу с матерью пришлось уступить. С тех пор брат постоянно находился среди таких же как он, здоровых и крепких, тех, кто будет защищать наше племя. От меня же, как единогласно решили все, не было никакого толку, и на меня попросту перестали обращать внимание. Что взять с того, кого любая девушка племени способна одолеть в кругу? Вот и забыли обо мне на какое-то время. И все же до чего неугомонные встречаются люди! Все чаще начали заговаривать о том, что в племени Призрачных Псов отродясь не было бесполезных дармоедов. Чуть погодя стали недовольно шептаться, что позволять такому, как я, позорить своим присутствием племя – неуважение к предкам. По-своему они были правы: на охоту я не ходил, никаким полезным делом не занимался по простой причине – слабое тело не позволяло. Всеобщее возмущение нарастало, как снежный ком, катящийся с горы. Совет племени, посовещавшись, решил, что надлежит мне заниматься женским ремеслом. Когда о принятом решении рассказали матери, она ничем не высказала своего несогласия, только долго потом рыдала, когда отец и брат ушли со всеми на охоту. Она прятала ото всех свои слезы, но я все равно слышал, все равно знал. Иногда она, всхлипывая, просила у меня прощения в моменты своей слабости. Но эти извинения слышала лишь пустота вокруг; передо мной она никогда не извинялась, только обнимала, крепко-крепко прижимая к себе. Так в девять лет меня окончательно перестали считать мужчиной. Надо мной потешалось все племя, и только брат с отцом сжимали кулаки так, что белели костяшки. Некоторые предлагали нарядить меня как девицу, чтобы стал окончательно похож, другие заходили еще дальше, говоря, что если кто залезет под юбку, то все-таки поймет, что и к чему. И вслед за этим шло предложение отрезать кое-что. Вот тогда-то брат и не выдержал и съездил шутнику по морде. Да так, что сломал ему челюсть, и тот после этого больше не мог говорить. Всем сразу стало не до шуток, и меня, наконец, окончательно оставили в покое. Как и обещала, мать учила меня всему, что знала и умела сама, а была она, надо сказать, первой мастерицей. Так я научился шить, прясть, выделывать шкуры, ткать, делать посуду, готовить… И получалось это у меня не хуже, а иногда даже лучше. Кроме того, было у меня любимое занятие – вытачивать из дерева бусины разнообразных форм и размеров. Я специально старался подбирать деревяшки разных цветов. На бусинах покрупнее мне нравилось вырезать узоры и изображения. Приноровившись, я ухитрялся сделать так, что даже мелкую бусину обнимал дракон или змей. А однажды, случайно задев рукой горячий казан, увидел, что на браслете остался темный след. Так я начал выжигать узоры тонким раскаленным железным прутиком. В сделанных мной украшениях ходила добрая половина деревни. Брат же, смотря на меня, с каждым проходившим месяцем становился все мрачнее и мрачнее. И вот весной его терпению настал конец. Когда мы все собрались за столом, он устроил скандал, крича, что мужчине зазорно заниматься подобным. Говорил он долго, видно, много невысказанного накопилось в нем за это время. Отец молча слушал его и, когда брат замолчал, сказал: — Если ты так думаешь, тогда учи его тому, что не зазорно для мужчины. Мой брат так и сделал, и уже на следующее утро в моих руках оказался тяжелый меч, который я едва мог поднять, не то что замахнуться. То же было и с топором, и с копьем, и с молотом, и с луком, тетива которого казалась мне несгибаемой. К концу дня, совершенно отчаявшись, брат едва не покинул идею учить меня. Видя, что запал моего брата дотлевает и скоро потухнет совсем, я еще раз осмотрел все оружие, которое он принес. Похоже, мы перепробовали все, что тут только было, но тут мой взгляд остановился на небольшом кинжале. Я подошел и взял его, сказав: "Вот это мне подойдет." Брат сначала только хмыкнул, а потом надолго задумался, вертя кинжал в руках и поглядывая на меня. — Хорошо, — только и сказал он. А на следующий день он принес мне второй, чуть изогнутый, с резной деревянной ручкой, и мы начали. К лету я уже хорошо мог уклоняться и защищаться, видно, давала о себе знать кровь моих воинственных предков. Но моей силы все равно не хватало, чтобы полноценно противостоять такому сильному противнику как мой брат. Поэтому об атаках можно было разве что мечтать. Однако, по заверениям брата, я обладал преимуществами в ближнем бою. Мои гибкость и увертливость давали мне серьезное преимущество против крупных и неповоротливых соперников. Так что случайно выбранные кинжалы оказались при моих достоинствах наиболее эффективными. Вот только был бы я чуть сильнее… За исключением того, что брат тренировал и обучал меня, дни мои проходили как обычно. Занимались мы в тайне ото всех, как и посоветовал нам отец. Он был уверен, да и мы с братом согласились, что если об этом узнают в племени, снова найдутся недовольные. Приходилось уходить ближе к лесу, чтобы нас никто не смог увидеть. Теперь, когда я больше не бездельничал, на наши с братом отлучки не обращали совершенно никакого внимания. А потом начались летние праздники. Брат и остальные молодые воины племени проводили эти дни в соседних селениях, где устраивались шумные гулянья и празднования, а также обязательная большая летняя охота, в которой участвовали племена, жившие по эту сторону леса. Я же, оставшись наедине, все чаще уходил вглубь леса к реке. К этому времени оба кинжала успели прижиться на поясе у меня за спиной. Я даже сшил специальный пояс, на который крепил ножны так, чтобы они находились горизонтально, одни над другими. Так, всего лишь заведя руки за спину, я мог легко их достать; кинжалы были совершенно незаметны даже под короткой курткой, что было особенно удобно. Когда со мной постоянно было оружие, я чувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее, уходя в лес в одиночку. О реке, проходившей через лес на юг, знали все. Но не все знали, что ниже по течению она становилась гораздо шире, быстрее и мельче. Именно здесь, в самой мелководной ее части, она мне нравилась больше всего. Крупные камни на дне, достать до которых выше по течению можно было лишь нырнув, здесь торчали над водой. Моим любимым развлечением было перепрыгивать по ним с одного берега на другой. Прыгая по мокрым камням, можно было запросто вывихнуть или сломать ногу, но мне кое-как все же удавалось целым оказываться на противоположном берегу. Постепенно у меня получалось все лучше и лучше, и, в конце концов, я уже без особых усилий пересекал реку. Но как только я понял, что легко могу делать это, интерес пропал. Мне хотелось чего-то, что бы требовало от меня максимальных усилий. К этому времени брат снова начал появляться дома, и мы продолжили наши занятия. Он не без удивления отметил, что мои шаги и движения стали гораздо четче и точнее. Я решил ничего ему не рассказывать, не хотел, чтобы он узнал о том, что я выходил за пределы нашей территории. Но и бросать свои вылазки я не собирался. А новое занятие я себе нашел совершенно случайно. Мысли о том, что там, за лесом на юге, уже давно не давали мне покоя. Поскольку чужаков мы к себе не пускали, да и сами они из южных земель сюда не забредали, то знали мы сравнительно немного. Было хорошо известно, что на юге за лесом есть и другие племена, и что они гораздо больше нашего; поговаривали, что поселения у них настолько большие, что их не обойти и за несколько часов. Но достоверно никто ничего не знал. Поэтому в тот день я забрел гораздо дальше обычного, выискивая самое высокое дерево, с которого бы можно было увидеть все вокруг. Однако забраться на самую его верхушку, продираясь через густую листву и обдирая руки и ноги об ветки, оказалось очень сложно. К тому же, в некоторых местах ветки были настолько высоко, что я при своем среднем росте вынужден был подпрыгивать, рискуя сорваться вниз, чтобы ухватиться за следующий сук. Но это была лишь половина дела, ведь еще надо было подтянуться и забраться на ветку. Так что подъем оказался выматывающим настолько, что потом еще несколько дней все тело ныло, а содранные места саднили и болели, когда я их случайно задевал. Но картина, открывшаяся мне, стоила того, чтобы вытерпеть еще и не такое. Вокруг, куда ни посмотри, виднелись верхушки деревьев, а далеко на горизонте с северо-востока, огибая лес с восточной стороны, вдоль южной и уходя на запад, серой призрачной дымкой тянулся горный хребет. Очертания его терялись, и в некоторых местах, казалось, сливались с небом. Я был поражен, но желаемого все-таки не увидел. В следующий раз я спустился еще ниже по течению, снова забравшись на самую верхушку дерева, но увидел все то же самое. Заходить дальше я не собирался, боясь встретить на своем пути кого-нибудь из верхних селений по ту сторону леса, но вид, открывавшийся с большой высоты, понравился мне настолько, что я уходил в лес чуть ли не каждый день, чтобы полюбоваться на закат. Кроме того, меня мучило желание быть сильнее, а такие тренировки хоть немного, но могли мне помочь. И через некоторое время я действительно начал замечать, что стал сильнее. Тренируясь с братом, мне гораздо легче было сдерживать его выпады, но я неизменно отводил их в сторону, как и раньше. Мне почему-то не хотелось делиться с ним моим маленьким секретом. Я рассчитывал еще прибавить в силе, чтобы во время очередного тренировочного боя сдержать и отразить атаку, вызвав недоуменное выражение на его лице. Но я никак не предполагал того, что на следующую весну скажет мой брат. Когда потеплело, мы в очередной раз пошли к лесу, а на обратном пути брат сказал, что за все то время, что он занимался со мной, я ничуть не прибавил в силе, лишь отточив технику, и что, видно, мне на роду написано оставаться таким же слабым. Я видел, с каким трудом ему давались эти слова, как он смотрел себе под ноги, говоря это. И по тому, каким извиняющимся был его голос, я понял, что ему действительно жаль, что из этой затеи ничего не получилось. Мой брат любил меня, и ему хотелось помочь мне, но также ему всегда нравилось опекать и защищать своего слабого младшего брата. Сообразив, что он хочет быть для меня защитником и дальше, я не смог сдержать смеха. Брат расценил это как знак того, что я не сержусь на него за такую обидную правду, и больше мы об этом не заговаривали, прекратив даже совместные тренировки. Но, хоть брат больше и не занимался со мной, я делал это в одиночку. После того разговора я стал буквально одержим идеей сделаться сильнее, на радость моей семье и назло всем тем, кто меня недолюбливал. Своими целями я выбирал самые трудные для подъема деревья, а когда удавалось осилить и их, надевал или привязывал что-нибудь тяжелое и упорно продолжал штурмовать лес. Дома по вечерам, когда все уже спали, я помногу раз поднимал полные ведра воды. Но мои вылазки не остались незамеченными. Мне сделали выговор за то, что я снова начал бездельничать, и большую часть дней приходилось проводить дома. Годы шли, и вот уже брат достиг того возраста, когда молодых воинов считали взрослыми. Ему, как и другим сделали татуировку Пса-Призрака на левом плече. Эта традиция в племенах была настолько стара, что уже никто и не помнил, когда она зародилась. И именно потому, что она была стара, многие племена отказались от нее. Теперь отец с гордостью смотрел на своего старшего сына, и от этого немного щемило в груди. Мне тоже хотелось, чтобы отец так же смотрел и на меня. Но даже тогда я не завидовал брату. А через несколько лет до нас дошла тревожная весть о том, что одно из южных племен, что были по ту сторону леса, идет к нам с войной. Давно уже не было войн на нашей земле, уже рассеялись пеплом по ветру все те, кто помнил те времена. Во всех племенах понимали, что, если они и дальше хотят спокойно жить на своих землях, нужно готовиться дать решительный отпор. В леса были засланы дозорные, работа в кузницах не прекращалась ни на минуту; племена вооружались. Не знаю как в других, а в нашем селении царила сосредоточенная и напряженная атмосфера. Каждый был занят своим делом, каждый знал, что должен делать. Мужчины каждый вечер сходились в зал для собраний. Что происходило там, за закрытыми дверями, знали лишь те, кто находился внутри. Отец и брат приходили с этих собраний уставшими и хмурыми. Напряжение все нарастало, все были на взводе. Вскользь брошенные слова все чаще становились причиной драк, что было непозволительно сейчас. Для нас было крайне нежелательно терять воинов, тем более, из-за таких пустяков. Все вздохнули свободнее, когда, наконец, пришли вести о том, что дозорные видели вражеское войско, и что все решится через пару дней. Поскольку наше племя находилось ближе всего к лесу, то собираться решено было именно у нас. За эти два дня количество людей увеличилось настолько, что наше селение больше напоминало лагерь беженцев. Утром третьего дня наше сборное войско выдвинулось в сторону леса. Я никогда еще не видел таких слез у матери. Да и сам я был далек от спокойного состояния. Но женщины позволили литься слезам, лишь когда мужчины ушли, чтобы, возможно, никогда больше не вернуться. Провожая их на битву, ни одна не позволила своей слабости поколебать их боевой дух. Они уходили, провожаемые грозными песнями и боевыми кличами, которые подхватывали вслед за запевавшими женщинами. И долго еще слышны были их зычные голоса и звон топоров, молотов и мечей о щиты вместо музыки. Долго стояли женщины неподвижно, глядя туда, куда не так давно ушли их мужья, сыновья и братья, ушли защищать то, что им дорого, от тех, кто хотел это отобрать. Все держались до последнего, но не все были настолько сильны духом, чтобы выдержать это. Селение огласил плач. Некоторые женщины бессильно падали на враз ослабевших ногах, другие, обнявшись, плакали стоя. Моя мать тоже не смогла сдержать слез, но не проронила ни звука. Я молча обнял ее, из последних сил борясь с подступавшим к горлу комком. Я остался в деревне. Это даже не обсуждалось. Толку от меня не было никакого. Даже если я и мог драться, хотя об этом никто не знал, то делать это в тяжелейших доспехах не смог бы наверняка. Вся моя сила ушла бы на то, чтобы компенсировать их вес. "Я впервые рада, что ты не родился воином", тихо сказала тогда моя мать, и от этих слов стало так горько, что я забился в какой-то самый дальний угол, где меня никто не мог видеть. Мне тоже хотелось уйти вместе со всеми, мне тоже есть что защищать, я тоже мужчина. Меня душили слезы бессилия. Наверное, впервые за всю свою жизнь я плакал так горько, давая выход всему тому, что накопилось во мне за многие годы моей унизительной жизни; жизни, в которой во мне видели практически калеку. Уже на следующий день вечером мы узнали исход битвы. Добрые вести пришли вместе с первыми вернувшимися воинами. Вражеское войско было отбито и вынуждено отступить, но им удалось захватить пленников и увести их с собой. Эта новость несколько отрезвила нас, и уже утром мы отправились навстречу остальным, чтобы помочь донести раненых. Увидев отца, мать тут же бросилась к нему, с рыданиями повиснув у него на шее. Сильных ранений у него не было, и запекшаяся на нем кровь в основном была кровью врагов и умиравших на его руках товарищей. На вопрос, где брат, отец долго не отвечал, и мать не выдержав, разрыдалась. Лишь тогда он сухо сказал, что его увели как пленника. Вот теперь я был в совершенном недоумении. Как мой брат, один из лучших воинов, мог быть схвачен?! Я задал отцу этот вопрос. Он ответил, что враги старались разделить их на части, окружив сначала крайних, а затем принявшись за центр. В одно из таких окружений и попал брат. Как ни пытались к ним пробиться, но ничего не получалось. А вражеские воины, окружив и обезоружив группу, начинали отступать. Складывалось такое впечатление, что они пришли только за этим. В последующие недели все с замиранием сердца ждали вестей от дозорных, боясь услышать, что с юга вновь идут вражеские воины. Но дни летели за днями, а все было по-прежнему тихо. Страх понемногу уступил место рассудительности. Все поняли, что повторного нападения не будет, поэтому воины, залечив за это время раны, разошлись по своим племенам. Дозорных, однако, на всякий случай оставили. Поостеречься никогда не мешало. Когда жизнь вновь вошла в привычное русло, и пришло время новым молодым воинам, среди которых был и я, становиться взрослыми, новый старейшина собрал нас всех в зале собраний. Остальные воины тоже были там. Я впервые оказался внутри этого здания, но теперь меня совершенно не интересовало, как оно выглядит изнутри. Вот уже полгода прошло со времени битвы, а о пленных не заговаривали, словно они просто погибли в бою, как и остальные, которые не вернулись. Когда мы вошли, и двери за нами заперли на тяжелый засов, старейшина начал говорить какую-то речь, но я совершенно его не слушал, занятый своими мыслями. Потом наши плечи по давней традиции пометили символом племени – Призрачным Псом. Почувствовав на своей коже этот рисунок, я словно обрел, наконец, то, чего не хватало мне для полной уверенности в себе. Как только с посвящением было покончено, все встали вокруг старейшины, и началось собрание. Он говорил вполне ожидаемые вещи, которые многие и так понимали. — Тяжелые испытания ниспослали нам боги. В недавней битве наше селение потеряло многих воинов, многих отважных мужей. И теперь на ваши плечи ложится большая ответственность. Вы, как и ваши предки вот уже много веков, должны защищать мир и покой нашего племени, должны подарить миру новых воинов и продолжателей нашего рода. Особенно важно это сейчас, когда мы потеряли в битве за нашу свободу многих отцов и тех, кто не успел ими стать. Старейшина продолжал свою речь, но я уже плохо понимал, о чем он говорит. Ярость закипала во мне. И чем больше со смиренным лицом он наставлял нас, тем сильнее она клокотала во мне, мечась с раскаленной кровью по венам, ища выхода. — Вы говорите о мужчинах, — с удивившим меня самого спокойствием произнес я. – Так что же я делаю здесь? — Ты, как и все здесь, мужчина, будущий отец славных сыновей племени Призрачных Псов. И тут я взорвался. — Мужчина?! Отец?! Значит, когда нас было больше, и ничто не угрожало существованию нашего племени, я был никем, хуже женщины. А теперь, когда мужчин у нас резко поубавилось, я вдруг стал нужен, потому что какой-никакой, но я тоже мужчина, так? Ведь этим вы руководствовались, когда решали, посвящать меня или нет. Да если бы южные племена не пришли к нам с войной, вы бы ни за что не впустили меня в этот зал. — Ирвин, успокойся. Ты не знаешь, о чем говоришь, — вышел мне навстречу Грок. Он был в два раза шире меня в плечах, выше на полторы головы и всегда носил тяжелые косы. Я часто видел его с братом, он даже здоровался со мной, в отличие от других. – К тебе просто всегда снисходительно относились, считаясь с твоим слабым здоровьем. Такое наглое вранье прямо в глаза не стал бы слушать никто. — И в чем же была ваша снисходительность? В том, что вы уподобили меня женщине, в том, что потешались надо мной? Я был прав, я знал это. И Грок тоже знал, что я прав, и все вокруг это знали, потому что никто не нашел слов, чтобы ответить мне. — Вот видите. Вам всем даже нечего сказать в свое оправдание. Более того, ваших товарищей, ваших друзей увели побежденные враги, а вы словно забыли о них. Сидите здесь, позорно поджав хвосты, как плешивые дворняги, и скулите о том, как мало вас осталось. Такими были ваши предки?! Да никогда! И вы еще смеете называть себя продолжателями рода Призрачных Псов?! Я говорил это, пылая гневом, глядя в лица тех, кто всегда потешался надо мной, слабым и неспособным дать сдачи в ответ. Кого-то разозлили мои слова, кто-то пристыжено отвел взгляд, кто-то задумчиво стоял, разглядывая соплеменников. Когда я повернулся к Гроку, то увидел, что его лицо исказила жуткая гримаса. Из всех присутствующих, мои слова зацепили его сильнее всего. — Ах ты, щенок! – прорычал он, бросаясь на меня. Он даже не стал доставать оружие, полагая, что справится со мной голыми руками, и это было его ошибкой. Как только он оказался совсем близко, я чуть отошел в сторону, подсекая его подножкой. Он бы непременно ударился головой об пол, но я схватил его, и продолжая его движение перекинул вперед так, что он с грохотом упал на спину. Не успел он опомниться, как я уже сидел верхом на нем, лишив всякой возможности пошевелиться, и прижимал к его горлу острый кинжал. — Дернешься, и я перережу тебе горло, — мрачно предупредил я. Эта короткая стычка отрезвила меня, вернув мыслям трезвость и ясность. Теперь я снова полностью контролировал себя, боковым зрением внимательно следя, не кинется ли на меня еще кто-нибудь. — Что ты творишь?! Отпусти его сейчас же! — вскричал старейшина. — Потому что нас и так мало осталось, верно? – ядовито переспросил я. – Вместо того, чтобы думать об этом, лучше бы задумались о том, как спасти моего брата и остальных пленных. И если вы не собираетесь найти и спасти их, то это сделаю я сам. — Ты, верно, умом тронулся, — прохрипел подо мной Грок. – Ты же слаб и ни на что не годен. — Ты действительно так думаешь? – подал голос мой отец. И только теперь я впервые вспомнил, что он тоже был здесь все это время. – Ты сейчас полностью в его власти, и от него зависит, жить тебе или умереть. Действительно считаешь, что он слаб? Ответом ему было гробовое молчание. — Призрачные Псы всегда были теми, кто приходили незамеченными, яростно нападали тогда, когда их никто не ждал, и так же незаметно уходили. Разве не этим мы заслужили свое название? – голос моего отца звучал в полной тишине. – Но из всех нас только он, — отец указал на меня, — достоин того, чтобы зваться Псом-Призраком. Никто из нас не видел, как Ирвин становился сильнее, а если на него и обращали внимание, то никто и никогда не стал бы ожидать нападения именно от него. Ни у кого не нашлось возражений. Все смотрели на меня, молчаливо соглашаясь со словами моего отца. Даже Грок, и тот прекратил яростно хрипеть и спокойно лежал, дожидаясь, пока я его отпущу. Видя, что никто не собирается бросаться ко мне с оружием, я встал, быстрым отработанным движением убрав кинжал на место, и помог встать Гроку. Он только удивленно посмотрел на меня, когда я довольно легко поднял его за руку, таща на себя. — Собрание на сегодня окончено, — торжественно, словно на празднике, объявил старейшина. Как только мы оказались дома, отец с гордостью прижал меня к себе и отпустил только тогда, когда мать сказала, что он так раздавит меня. — Он не настолько слаб, — возразил отец. По мере того, как он пересказывал ей все, что происходило в зале собраний, глаза матери раскрывались шире и шире от удивления. Когда отец закончил, она ошеломленно уставилась на меня, точно все услышанное только что рассказал ей умалишенный, а она не поверила ни единому его слову. Я был польщен и смущен одновременно. Обычно восторженные речи и восхищенные взгляды были адресованы всем, кроме меня. — Единственного я не понял, — нахмурившись, сказал отец. – Откуда у тебя в руках появился кинжал? Я не заметил этого, а момент когда ты его убрал – пропустил. Я молча снял куртку и повернулся к нему спиной. — И давно ты с ними ходишь? – испуганно спросила мать. — Уже несколько лет. Сразу же, как брат начал меня тренировать. Помнишь тот разговор? Конечно же, она помнила. Я видел, как дрогнули и поджались ее губы. Отец лишь восхищенно покачал головой. — Значит, он тебя, все-таки тренировал. — Чуть больше года. Бросил, когда понял, что сильнее за это время я не стал, улучшив лишь технику. Дальше я занимался сам. — Так вот зачем ты уходил каждый день, — поняла мать. — Что ты теперь будешь делать? – внимательно смотря на меня, спросил отец. Ответ он уже знал, но, видимо, хотел, чтобы я сказал это вслух, при матери. — Пойду за братом и остальными. Скрывать я этого не собирался. Менять свои решения – тем более. Это было не в моей привычке. Всего, что у меня было сейчас, я добился именно благодаря тому, что раз поставив себе задачу, стремился во что бы то ни стало исполнить задуманное. Я ждал, что мать кинется ко мне, станет меня отговаривать. К моему удивлению, она приняла эту новость совершенно спокойно, как единственно возможный вариант. — Когда ты отправишься? – просто спросила меня она. — Как можно быстрее. Скоро начнет быстро холодать; к тому времени я хочу уже быть по ту сторону леса. Через несколько дней утром меня вышло провожать все племя. Теперь на меня смотрели не иначе, как с уважением, и мать с отцом светились от радости и гордости. Сам я покидал родные места со смешанными чувствами. Была и радость оттого, что я, наконец, увижу, что там, за лесом, и щемящая тоска оттого, что я оставлял отца с матерью, особенно мать. Но более всего меня переполняла решимость найти брата и соплеменников и вернуть их к семьям. Обернувшись единственный раз, я видел что женщины, чьи мужчины попали в плен, плачут. Но то были слезы надежды. Надежды на то, что их сыновья, мужья и братья вскоре вернутся домой". August 29-September 5, 2010