1.
10 декабря 2014 г., 14:35
Die Liebe ist ein wildes Tier Любовь — это дикое животное, Sie ahnt dich, sie sucht nach dir Оно вдыхает твой запах, ищет тебя. Nistet auf gebrochenem Herzen Вьёт гнёздышко на разбитом сердце, Geht auf Jagd bei Kuss und Kerzen А во время поцелуев при свечах выходит на охоту. Saugt sich fest an deinen Lippen Оно крепко присасывается к твоим губам, Gräbt sich Gänge durch die Rippen Прорывает ходы между твоими рёбрами. Lässt sich fallen weich wie Schnee Любовь окутывает тебя нежно, как снег. Erst wird es heiss Сначала тебе жарко, Dann kalt Потом холодно, Am Ende tut es weh А в конце больно.
Rammstein
— Расскажите мне, в чем Ваша проблема? — женщина сидела напротив окна, а благодаря закатному солнцу был виден лишь ее темный силуэт. Я долго всматривался в него, не мигая, не думая, не рассуждая, а после равнодушно отвечая первое, что пришло в голову: — Я плохо сплю, доктор, — я словно издалека слышал свой голос, подавляя в себе желание зевнуть и закрыть глаза, забыться, окунуться в омут черных, пустых сновидений. — Исключительно по ночам. Я пробовал ночевать у друзей, в других комнатах своего дома, снимать номер в отеле, но всегда одно и то же: я засыпаю быстро и легко, но каждое утро чувствую себя разбитым, опустошенным. — Это все, что Вы мне можете рассказать о своих ощущениях? — послышался скрип стула, и я заметил, что темный силуэт наклонился ко мне. — Никаких галлюцинаций, видений, мнимых ощущений? И я вспомнил неразборчивое бормотание в ночи, такие тихие, жаркие, наполненные желанием слова. Имя, звучит мое имя, холод чужих ладоней на моей груди, на ребрах, затем сильные пальцы сжимают бедра; чужие губы уже целуют низ моего живота и опускаются ниже, оставляя влажную дорожку на коже. Пах наливается свинцовой тяжестью, сладкой и невыносимой негой. Я выдыхаю хриплый стон, когда влажные губы касаются набухшей головки члена… Не могу проснуться, не могу это прекратить, не могу кончить — он не дает, он не позволяет… Это просто плохие сны. — Нет. Ничего из этого, вообще ничего, — я устало потер переносицу, опуская тяжелые веки. — Я иногда сплю днем, но мне нужно работать. Вы можете прописать мне лекарства? Я так устал. Женщина молча что-то написала и протянула мне бумажку со своей подписью. — Хорошо, поскольку это продолжается уже около месяца, я назначаю Вам лекарство. Эти таблетки — легкие нейролептики. Они помогут расслабить ЦНС, и вы сможете отдохнуть ночью, а также они помогут улучшить память и восприятие, — я взял бумажку из рук доктора и прочитал заковыристое название лекарства, а она тем временем добавила: — Ваша суточная доза — по две таблетки утром и вечером. Внизу, в аптеке, Вам их продадут по этому рецепту. Я поднялся и, тяжко вздохнув, направился к выходу. От жесткого стула ныла нижняя часть туловища, но из-за недосыпа я слабо воспринимал физическую реальность. Каждая секунда тянулась словно вечность, и я уже прожил их ровно семь прежде, чем открыл дверь. — До свидания, — я повернулся, все еще силясь рассмотреть ее лицо, но безуспешно — перед глазами заплясали фиолетовые и зеленые круги, повторяющие солнечный диск за окном. — Отнюдь, уповаю на то, что мы больше не увидимся, — раздался её голос под тихий скрип закрывающейся двери. Поликлиника была серым и скучным зданием с тоскливыми буднями. Больные, симулянты, здоровые, выздоровевшие, беременные и вот-вот рожающие, умирающие, немощные, молодые и старые — все толпились здесь, чтобы получить свой больничный лист, но не лечение. Я брел меж людей, сунув руки в карманы и смотря себе под ноги, которые сами вели меня к лестнице, вниз, а затем и к аптеке. В маленьком окошке, втиснутом среди витрин с сотней различных лекарств, можно было увидеть добродушное лицо старушки. — Ох, сынка, давай сюда свою писульку, — улыбаясь, она рассматривала меня сквозь толстые стекла очков, пока я не протянул ей бумажку. — Ого… Видать, нехорошее что-то случилось, раз такие таблетки тебе прописали. Она исчезла, но лишь для того, чтобы вновь появиться в том же окошке с пластиковой оранжевой баночкой, похожей на упаковку «Тик-Така». — Только не больше двух нужно на ночь принимать, стоит одну, но лучше бы тебе их вообще не пить, — старушка-аптекарша протянула руки, больше смахивающие на сухие деревянные прутья, которые вот-вот сломаются. Пальцы разжались, поставив на прилавок баночку и положив чек. — Все будет хорошо, сынка, что бы тебя не тревожило по ночам. Уж поверь мне, старой. — Поверю, бабуля, — я сухо усмехнулся, расплачиваясь и забирая лекарство. — Спасибо. Закат принес за собой сырые тучи, и промозглый весенний вечер прогонял людей с улицы, а наступающие сумерки подобно черной кошке ловили по закоулкам остатки дневного света, заполняя улицы расплывающимися любопытными тенями. Я считал шаги, рассматривая темнеющее небо и невольно улыбаясь уголками рта. Сегодня я усну. Никаких видений. Деревья, качая своими верхушками под порывы ветра, со мной соглашались, мол, да-да, никаких видений, да-да, пустая, холодная ночь, да-да, никаких гостей. Кривые тени ветвей незаметно цепляли мою тень на земле. Я практически чувствовал на спине чей-то голодный взгляд, но, оборачиваясь, никого не замечал. Щелк-щелк-щелк над головой. Подъездная кошка сверкнула желтым глазом, сидя на лавке, и беззвучно мяукнула перед тем, как нырнуть в кусты. Сегодня возвращение домой не угнетало меня. Пятница в пятидневке радует не только школьников, но и всех, кто, сбросив тяжесть рабочих дней с плеч, возвращается домой. Я налил в стакан виски, добавил льда и сделал приличный глоток. Настроение было лучше, чем за весь долгий последний месяц. Тепло, разливающееся по телу, заставляло жмуриться от удовольствия, и я вышел на балкон. Люди снизу мельтешили, спеша домой с работы или с магазинов, а дети счастливо пищали на площадке, бегая в рассыпную друг от друга, пока на город медленно ложилось покрывало ночи. Спокойствие нарушила истеричная трель смартфона в кармане. Я достал телефон, смахивая экран в сторону зеленой трубки, лишь после глянув на звонящего: «Дорогая» Мы с Анной не виделись уже недели три, если не больше, и она всячески меня поддерживала, пытаясь понять состояние. Положение спасало то, что ее семья была бесконечно предана богу нашему Иисусу Христу, поэтому мое ночное проклятье нервная, но благонадежная христианка Наталья Ивановна сочла проклятьем Дьявола, запрещая девушке всяческие визиты, длящиеся от ужина до завтрака. — Привет, милый, — радостно промурлыкала Анна, не дожидаясь моего ответа. — Как поход к врачу? — Прекрасно, — локти коснулись холодного металлического поручня, а я наклонился вперед, удерживая стакан в янтарным содержимым перед лицом и покачивая его из стороны в сторону, чтобы лед, перекатываясь от грани к грани, стучал о стекло. — Мне выписали таблетки, сегодня я смогу спать. Готов сейчас проваляться до утра понедельника. — Только не превращайся в спящую красавицу. Но выписали — это хорошо. Сегодня мама… — ее голос был мягким и тихим, отвлекающим от всех мыслей, и хотелось положить голову ей на колени и слушать, слушать, слушать; а потом она резко перешла на шепот, возвращая меня к реальности: — Боже, мне так хочется увидеть тебя поскорее, ты не представляешь, как я хочу… Чего она хотела, я так и не услышал: девичий голос потерялся в ряби помех, а затем холодный голос оператора оповестил меня о том, что разговор не может быть продолжен из-за недостаточного количества средств на счету. Я скинул вызов и опрокинул в себя виски, раскусывая лед и возвращаясь в квартиру со стылого балкона. — К черту все, — поставил пустой стакан на стол и пошел в душ, раздеваясь на ходу. Отсутствие сна два дня утомляет и выжимает все силы, но спустя неделю ты все еще вынужден продолжать вставать по утрам, работать и реагировать на окружающих, а тем временем спектр возможностей организма сужается до необходимого для существования минимума. Через две — жизнь проходит в режиме автоматизма. На четвертой — ты не хочешь знать, что такое жизнь, потому что любая мысль, случайно родившаяся в настоящих муках, упирается в одно слово: сон. Но сегодня я был доволен. Мне не хотелось засыпать сразу же, лишь я коснусь головой подушки, и поэтому, как только вышел из душа, оставляя на полу мокрые следы, я не стал пить таблетки. В этом было что-то от удовольствия, которое де Сад не постигал и не стал бы. «Просто полежу немного, пока не обсохну, а потом… Потом, » — мягкая простыня мгновенно впитала влагу со спины и ног, даже с волос стекали тяжелые капли, но сейчас было совершенно все равно. Капли воды на обнаженном теле приятно холодили, и, несмотря на то, что мозг скручивало в бараний рог от желания провалиться в сон, я лежал и думал о том, что уже завтра высплюсь, а через еще неделю смогу увидеть Анну без истерик ее матери, проблем с дедлайнами на работе и давящей усталости. Я приоткрыл веки и на секунду показалось, что на комнату опустился тяжелый, приторный туман, и с каждым вдохом было все труднее сделать вдох. Я попытался открыть глаза, но веки не слушались, и страхом сковало каждую мышцу. Моя грудная клетка наливалась тяжелым ужасом и отвращением, только крепче прижимая безвольное тело к матрасу. Хотелось подняться и узнать, что, черт возьми, происходит, но ледяная ладонь легла на мой лоб, останавливая меня, успокаивая, и ненужные мысли покинули голову. — Тише, Марк, — кровать рядом со мной прогнулась, и я понял, что он лег рядом, а губы, уже столь знакомые губы, коснулись мочки уха. — Ты ведь не хочешь, чтобы я ушел, мальчик мой? Он усмехнулся, кончиками пальцев пробегая по нагому животу и поднимаясь выше, к груди, а затем к шее; подушечками холодных пальцев любовно огладил мою скулу. Его голос был похож на урчание большого кота, бархатный и нежный, но, несомненно, опасный. Губы коснулись моих осторожно, затем настойчивее: он целовал меня невинно, будто впервые это делал, но жилистое тело уверенно прижималось к моему боку. Я ощущал каждый изгиб сильной мужской фигуры, чувствовал его член, трущийся о мое бедро, и от этого перехватывало дыхание. «Я люблю женщин. Только женщин. Анна…» — мысль гулко стучала в моей голове, отдаваясь легкой болью в висках, и тихий, спокойный голос прошептал мне будто в ответ: — Не сопротивляйся, мой сладкий мальчик, — длинные пальцы легли на внутреннюю сторону бедра, скользнув выше и пробежавшись по моему стволу игриво и ласково. — Неужели каждый день нам нужно начинать все сначала? Расслабься… И я поддался. Пальцы сжали тугим кольцом головку члена, и его ладонь резко скользнула вниз, оглаживая набухающую плоть. С губ сорвался приглушенный стон. Он навис надо мной, наверняка рассматривая. Кто он? Кто он, черт возьми? Кому может нравиться такое? И какой это химикат? Хлороформ? Нет-нет, он усыпляет. Что-то обездвиживающее, может, лишающее воли? Но разве химикаты способны на такое? Наркотик? Или… — Я же сказал, расслабься, — поток мыслей мгновенно прервался, и горячие сухие губы прижались к моим. Теперь он целовал жадно, неистово, властно, подчиняя волю, и я подчинился, ответил ему, чувствуя, как его рот растянулся в победной ухмылке. То сжимая, то ослабляя хватку, его ладонь надрачивала мне, в то время как он трахал мой рот своим языком, кусая губы и ловя каждый стон, как маленькую, но пьянящую победу. Физически я ощущал, как его удовольствие, наслаждение, с которым он меня трогал, перерастало в страсть, в навязчивое желание, а туман, наполнявший комнату, стал более густым и вязким, и мне казалось, что даже имей я возможность открыть глаза, то едва ли увидел бы что-то, кроме своей постели и демона над собой. «Точно, демон, — нервно подумал и невольно засмеялся, что отдалось лишь хриплым клокотом где-то внутри. — Я во власти галлюцинаций». Тяжело дыша, он отстранился от моих губ, щекоча длинными волосами шею и грудь. Я услышал, как он ухмыльнулся, издав тихий смешок. — Галлюцинаций? — тон был изумленно-оскорбленным, словно я задел его за живое. — Разве галлюцинации умеют вот так? Я не успел задаться вопросом, как именно. Что-то ужалило меня в плечо, а затем теплый и влажный язык прошелся по моему новому клейму, которое жгло огнем. — Вот так, — он любовно обвел вокруг укуса подушечкой уже теплого пальца. — Я еще голоден, ужасно голоден, но мне придется тебя оставить. До завтра, Марк. И он растворился, как дым в морозном воздухе, оставляя после себя запах сандала и оливы и руша все религиозные каноны относительно серной вони. Плечо и пах жгло. Желание, охватившее мое тело, не находило выхода и превращалось в ноющую боль в промежности, но я все еще не мог пошевелиться, не мог даже коснуться себя, чтобы снять это напряжение. Превозмогая неприятные ощущения, я провалился в беспокойный сон. Наконец-то, сон…
