Как мы рады, что приехали в Рошшшшию (рабочее название)

Быков наткнулся в коридоре на Итука. - А-а-а… Вот ты где, вражина. А какого ты покидаешь палату? - Двадцать пятого. - Чего? - Вы спросили: "какого", я ответил: двадцать пятого числа. - Ты, представитель окружающего меня абсурда, морда азиатская, мне дерзишь? Помни, это не отразится положительно на твоём здоровье, шалун! - Меня смущает, что вы меня так называете… - Мило. Я слышал, что азиатские мужчины странные, но чтоб настолько… Тут Итука что - то сбило с ног, и он красиво впечатался в стену. Мимо проскакал Кюхён на коляске, которую он сменил вместо костылей. - А ну стой, сволочь! - заорал Быков, кидаясь ему вдогонку и пытаясь ухватить шустрика. - Попался! - Что, великий инквизитор настиг свою добычу? - ехидно подколол Романенко, высовываясь из-за угла. - Или она его – смотри, как китаёза на него смотрит, - сказал Лобанов, стоя за тем же углом, на безопасном от начальника и его подопечных расстоянии. - Тебе что, утренних подвигов мало?! - начал Быков, не зная, что за ним подсекают. - Я не останавливаюсь на достигнутом! - Тебе жить надоело? - Не-е-ет… - Тогда сдал коляску, взял костыли, и пошёл в палату! - сказал Быков, за ухо выкидывая Костика с нагретого места. - А костыли? - Так ты у нас живчик! Прыгай! Давай, давай! - Я айдол, а не газель! - сказал тот и отдавил загипсованной ногой врачебную ногу. - Ах ты, гад! - В квадрате! - поддакнул больной, отдавливая и другую ногу, а потом, радостно напевая "Маскарад", ускакал. У видящих это интернов, враз перевернулось мировоззрение. - Эт чё было?! - спросил Лобанов, выйдя из прострации. - Не знаю, но корейцев я уважаю, - ответил Глеб. Тут из сестринской вопя на четырёх языках (корейский, китайский, японский и матерный) выбежал Донхэ в порванной майке: - Ынхёк, спасай!!! - орал он, убегая от несравненной Любовь Михайловны. - А-а-а-а-а-а!!! - Стой, придурок! Я тебе майку погладить хотела! - Да-а-а-а, погладить, - ехидно протянул Фиши, не оборачиваясь. - Люба, стоя-а-а-ать! - заорал Быков. - Надо будет её на того в гипсе натравить,- тихо сказал он, а потом обратился к Любе: - Что ты себе позволяешь?! - Я? Да ничего… - замялась она. - Чего - то в его голову стукнуло, вот он и побежал… - А чё ж ему в голову такое стукнуло - то, а? - Так что вы хотите? У него ж сотряс! - Да ну? Вот если у него сотряс, ты ему максимум, голову должна была перебинтовать, а не майку гладить! Может у него девушка есть, она ему и маечки и шнурочки погладит! Марш работать! Даня трясся за креслом. - Эй, килька, вылезай, чего трясёшься как холодец? Иди, переоденься. Женская аудитория возмущённо фыркнула на Андрея Евгеньевича.