Чудный сон

      — И сколько ты мне дал? — спросила Татьяна.       — Немало, — спокойно ответил Андрей, — но не больше, чем в обычных таблетках.       Соврал. Эффекта обычных таблеток она ждала около получаса, и к исходу этого времени, прямо перед тем, как должна была проявляться эйфория, на неё обычно находили сначала сильная тревога, а потом мрачность и желание уединения, и только пройдя через это, она начинала чувствовать что-то по-настоящему интересное. Тут же никакой тревоги не было и в помине. Прошло минут пятнадцать, как они вышли из дома, Татьяна сначала чувствовала только сильное волнение, как от предвкушения какого-то приятного события, встречи с дорогим человеком, которого давно не видела, или концерта любимой группы, например, потом волнение прошло, и она ощутила бесшабашную весёлость, а где-то внутри своего существа — глубокий покой. Странно, как эти состояния могли сочетаться друг с другом, но именно это она и чувствовала. Впрочем, ей не нужно было анализировать своё состояние, чтобы понять, что Андрей врёт, в ту минуту, когда он заговорил, она ощутила это прямо и непосредственно, как ощущала всегда. Но сейчас почему-то в этом не было проблемы. Не надо было вслушиваться в его мысли, чтобы понять, что именно он должен был сказать, если бы не соврал. Как будто Татьяна ощущала, что внутренняя правда, из которой действовал приятель сейчас, и заключалась в этом намеренном искажении фактов, потому не нужно было пытаться устранить ложь. Это было сродни попыткам починить якобы сломанный механизм, извлекая из него детали, которые казались лишними, но на самом деле были необходимы для его работы. Всё прекрасно работало в своём изначальном виде — не было нужды тратить силы, пытаясь что-то наладить. Можно было расслабиться и оставить всё как есть. Не слушать, что окружающие люди думают о ней, о себе, друг о друге, не пытаться действовать из этого знания, отдать это им и обращать на их мысли не больше внимания, чем на шум машин на шоссе и шелест деревьев над головой. Мысли людей, спешащих по своим делам, блеск заходящего солнца на окнах и стенах многоэтажек, окрашенные в розоватые тона облака над крышами домов и кронами клёнов и тополей — всё это стало равнозначными частями общей картины приятного вечера; все эти части находились в балансе и не требовали никакого вмешательства, так как были уже достаточно хороши сами по себе. Но, несмотря на покой и умиротворение, неопределённая жажда действия тоже уже присутствовала. Невозможно было бы усидеть на месте: то ли хотелось куда-то пойти, то ли сделать что-то, то ли хотя бы поболтать о чём-то действительно важном, но пока Татьяна, любуясь красивым осенним вечером, наблюдала и ждала, в чём же конкретно проявится эта жажда. И не успела она поймать побуждение — чего бы ей сейчас хотелось больше всего, — как Андрей сказал:       — Я договорился с Владом, чтобы он прочитал тебе этот стих. Мы уже немного опаздываем, но это ничего. Он сказал, что подождёт нас в кафешке на бульваре.       Татьяна в очередной раз удивилась организаторским способностям приятеля, но выяснять, как ему удалось уговорить Влада, чтобы тот к назначенному времени притащился со своей Новоясеневской к ним в район, совершенно не хотелось. Вместо этого она спросила:       — Но он же не будет с нами тусить?       — Нет, он всё прекрасно понимает. Просто посидим в кафешке, он прочитает стих, а потом мы пойдём.       — Класс! — сказала Татьяна, понимая, что её комментарий прозвучал слишком восторженно, но сейчас её и правда радовало, что Андрей, пригласив Влада, тем не менее сделал выводы из их прошлого трипа. Но основная причина этой радости, судя по всему, была в другом, поскольку тут же она быстро спросила у приятеля:       — Ты уже чувствуешь?       — Да, — ответил тот, и с улыбкой обернулся, и посмотрел ей в глаза. Улыбка его выглядела чересчур широкой и при этом напряжённой, словно он пытался удержать её и не дать ей расползтись ещё шире, а зрачки были чёрными, большими и блестящими. Татьяна имела все основания предполагать, что и сама выглядит похожим образом, поскольку ощущала в мышцах лица сильное напряжение, заставляющее зубы сжиматься и едва ли не со скрипом тереться друг о друга.       — Не бойся, ты не спалишься, — сказал он особенно доверительным тоном.       — Да кто сказал, что я боюсь спалиться? — сначала только удивилась Татьяна, а потом вдруг поняла, что Андрей заметил обычное напряжённое внимание, с которым она рассматривала мир вокруг, словно всё время ожидая какого-то подвоха, но принял его за страх. — Я не боюсь. Боюсь я вообще не так, — выдохнула она, чувствуя, что, может быть, уже пора бы отдохнуть от этого привычного до того, что он стал незаметным, груза, стряхнуть с себя, наконец, облепившую тело и ум коросту тревожности и страха.       Вскоре они свернули на бульвар, и буквально тут же Андрей указал ей на кофейню, прилепившуюся на углу многоквартирного дома.       — Пойдём, — сказал он, поднимаясь по ступенькам.       Влад действительно уже ждал их за столиком у окна, попивая кофе из большой чашки. Татьяна с удивлением отметила, что сейчас он не кажется ей таким уж отталкивающим, при большом желании в нём даже можно было бы рассмотреть что-то симпатичное. Но, конечно, Влад был не настолько симпатичен, чтобы с ним обниматься, однако Андрей именно это и сделал. Они обнялись с энтузиазмом старых приятелей, и Татьяна, видя это, ограничилась коротким «привет» и поспешила сесть за столик, чтобы Влад не подумал, что она тоже не прочь его обнять. Впрочем, Татьяна не знала, как давно Андрей знаком с Владом, может, их и правда связывала долгая история, хотя она не думала всерьёз, что они были очень уж дружны.       Андрей отошёл к стойке сделать заказ. Татьяна осталась сидеть, она разглядывала Влада, не порываясь ничего сказать, но и не испытывая неловкости от того, что пауза затягивалась. Тот вроде бы собирался спросить, как дела, но, глядя на неё, передумал и тоже просто смотрел. Татьяна ожидала, что сейчас начнёт, как обычно, слышать его мысли по поводу своей персоны, и уже приготовилась переключить внимание, но ничего подобного не произошло. Влад спокойно глядел в её блестящие зрачки, и в его уме не возникало ни одного слова, он просто словно зеркало отражал то, что видел. Татьяна улыбнулась. Она знала, что некоторые люди могут останавливать мысленную речь по своему желанию, но никогда до этого никто не пробовал на ней этот трюк. Ну разве что, может быть, тот йог, который приходил поговорить с ней, когда она была подростком, но это случилось так давно, что Татьяна не помнила своих ощущений. Йог, правда, сказал, что если бы она научилась делать то же самое, то перестала бы слышать назойливые чужие мысли, поскольку можно остановить мысленную речь в своей голове вне зависимости от того, кому она принадлежит. Но Татьяне тогда всё это казалось слишком замороченным, у неё было полно гораздо более насущных проблем.       Вернулся Андрей и завёл с Владом довольно бодрую беседу, к сожалению, тут же прервав блаженное состояние тишины. Впрочем, Татьяна не слушала их, переключив внимание на играющую музыку и на то, как дизайнером выстроены свет и цвет в этом кафешном интерьере. Вскоре официантка принесла небольшой чайник фруктового чая и по шоколадному печенью на тарелочке.       — Я буду есть печенье? — удивлённо спросила Татьяна у Андрея. Ей казалось, ему по опыту лучше знать, что она могла сейчас съесть или выпить.       — Ну, это тебе решать, можешь попробовать. А вот чаю выпей, очень советую. — Он разлил чай по чашкам и подвинул одну ей. — Мы готовы слушать.       — Окей. — Влад вытащил телефон, немного покопался в нём и прочёл:       — Тону в пучине и горю в огне,       День ото дня живу я, умирая…       Татьяна слушала его, понимая, что и сама уже знает этот текст, что запомнила каждую строчку, каждое слово с того самого первого раза, когда Влад прочёл стих на квартире у подруги. Можно было вполне обойтись и без этого чтения, без Влада и без его телефона, если задача состояла в том, чтобы вспомнить текст. Но, приглашая её сюда, Андрей хотел, чтобы она вспомнила что-то другое — те мысли, чувства и ассоциации, которые вызвало у неё первое прочтение. Может быть, чувство раздражения, которое она испытала тогда, стало бы ключом к потерянным воспоминаниям? Но Татьяна поняла, что больше не испытывает раздражения, слушая, как Влад читает эти красивые, но незамысловатые строки. Каким бы странным это ни казалось, но, понимая их в самом широком смысле, можно было бы решить, что в стихе говорится о ней и о её жизни, тоже парадоксальной и непростой, и даже эти лирические строки:       «Но если жду безоблачного счастья,       От меткого Амура далека,       Стрелу мне в грудь пошлёт его рука!», — если подумать, в них тоже что-то было, что-то такое, что можно примерить на себя. Татьяна вдруг вспомнила о Джеке и ощутила саднящее чувство потери. Болезненный укол стрелы Амура, боль от расставания с человеком, который, оказывается, существовал только в её воображении. Она стала вглядываться вглубь этого ощущения и внезапно поняла, что думает о Джеке как мать, родившая и вырастившая ребенка: «Я создала его, он был частью меня, он всегда был внутри меня как информация, как потенциальная возможность. Я позволила ему быть». Но, в отличие от матери, Татьяна знала теперь, что сама сыграла его, именно она позволила Джеку проявиться, реализоваться и в конечном итоге уйти. Но ведь он никуда не пропал. Более того, сейчас он был гораздо ближе, чем она всегда думала. Прямо здесь. Без этой всегдашней непреодолимой дистанции, без вечного ожидания во френд-зоне. «Я не потеряла его, а только сделала его ближе к себе, — подумала она… — Теперь он так близко, как только возможно».       — Хочешь ещё посидеть, или пойдём? — спросил Андрей, видимо, заметив, что она застыла в блаженном самоуглублении, не замечая ничего вокруг, держа в руке чашку с недопитым чаем.       — Пойдём, — сказала Татьяна. Она поняла, что, если остаться в кафе, сейчас начнётся какой-то левый разговор, а участвовать в нём, хотелось бы меньше всего. Ей только стало казаться, что она коснулась чего-то важного, хотелось немного побыть в этом состоянии и понять, что же именно она чувствовала.       Андрей поблагодарил Влада за встречу.       — Не за что, — вполне искренне, но при этом без претензий, ответил тот. Андрей обнялся с Владом на прощанье, надел куртку и пошёл на улицу. Татьяна же сказала: «Пока» и, на ходу накидывая курточку, последовала за ним.       Пока они были в кафе, на улице довольно сильно стемнело, но в свете фонарей видно было отчётливо. Блики и отражения в лужах, спешащие люди, чёрные деревья, огни домов и магазинов, машины, блестящие фарами, оранжеватые от городских огней влажные облака на потемневшем небе — Татьяна оглядела всё это и сказала:       — А Москва может быть красивой.       — Москва всегда красивая, — с интонацией провинциала ответил Андрей.       — Если что, я так не считаю, — возразила Татьяна, — но сейчас — да.       — Почему ты не спрашиваешь, вспомнила ли я что-нибудь после чтения стиха? — тут же поинтересовалась она. Идти по бульвару бодрым шагом оказалось куда приятнее, чем сидеть, но и мысли не хотели оставаться в покое.       — Хочу дать тебе время побыть с этим, подумать, почувствовать.       — Типа идеальный ситтер?       — Ситтер не трипует, — уточнил он, — так что не идеальный.       — Так тебя же, небось, не цепляет уже.       — Почему ты так думаешь? Я давненько не употреблял эйфоретиков.       — Почему?       — В начале и правда из-за толера, ну а потом не с кем было — а одному это скучно, — спокойно пояснил Андрей, но тут же поспешил сменить тему: — А ты что, уже что-то вспомнила?       — Да не особо, — ответила Татьяна, — вот только почему-то кажется, что я читала этот стих сама, на той тусовке, где мы были с Джеком, и всем окружающим прям так понравилось, что они мне чуть ли не аплодировали. Но это же странно.       — Почему?       — Во-первых, я терпеть не могу читать стихи. С чего бы мне устраивать показательные чтения перед толпой людей, которых я видела в первый раз? Тем более что эту фриковатую публику вряд ли мог бы чем-то зацепить какой-то древний лирический стишок.       — Но ведь ты знаешь, почему они это делали. — Это уже был не вопрос, а утверждение, и когда Татьяна озадаченно посмотрела на Андрея, он сказал: — Разве не удивительно, что словом «узнать» мы описываем и открытие нового, и встречу с тем, что уже нам знакомо? Подумай об этом.       Татьяна только хотела ответить ему, чтобы не болтал банальных вещей, как замерла, поражённая внезапной чередой воспоминаний, вспыхивающих на фоне черноты словно застывшие картинки, на краткое мгновение высвеченные лучом стробоскопа. Вот она бьётся в судорогах, лёжа на потолке, снизу под ней пол с ковром, стулья, кровать со смятым одеялом, всё плывёт и покрывается радужной рябью. Уродливые антропоморфные фигуры тянут к ней руки: рогатый многоглазый демон с огненными волосами и кольцом в носу, женщина с раздвоенным языком и извивающимися змеями вместо волос, существо неопределённого пола с покрытым узорами лицом, похожим на полинезийскую маску, сатир с жёлтыми глазами и козлиной бородой, привидения, мертвецы. Все они то напоминают колышущиеся тени, но невероятно отчётливо проявляются во плоти, то полностью растворяются и исчезают среди мигающих узоров и цветных пятен. Все они показывают на неё и что-то кричат…       — «… Копыта, хоботы кривые,       Хвосты хохлатые, клыки,       Усы, кровавы языки,       Рога и пальцы костяные,       Всё указует на неё,       И все кричат: моё! моё!» — процитировала Татьяна и добавила, совершенно не заботясь, как это может прозвучать: — Я видела это наяву.       — На той тусовке, где вы были с Джеком, — снова утвердительно, а не вопросительно произнёс Андрей.       — Только я не уверена, что они кричали именно это. Было очень плохо слышно из-за странного эха и шума, словно бульканья, треска и шипения.       — Ты что-то ещё там приняла, — убеждённо сказал Андрей, — что-то ещё помимо ешки.       Татьяна хотела подтвердить его догадку — цвета и узоры в этих воспоминаниях были один в один, как в кислоте, — но она не смогла вымолвить ни слова, захваченная потоком ощущений и воспоминаний.       Болезненный укол стрелы амура. Это не душевная боль. Сексапильный юноша вырывает из обнажённой груди окровавленную стрелу и, сложив ладони трубочкой, выдувает её, целясь ей в сердце как дикарь — отравленный дротик из духовой трубки. Больно… Озноб… Тошнота… Приступ удушья… Ядовитая кровь лукавого святого струится под кожей, выжигает ей нервы, пенится и шипит в венах, словно кока-кола. Святой улыбается и подмигивает: «Теперь ты такая же, как мы»… Улыбка у него хитрая и пошлая, как у амура с картины Караваджо.       …Женщина-паук расталкивает шайку призраков, приближается, протягивает к ней три пары рук, затянутых в чёрную кожу, её светлые, заутюженные до неестественной гладкости длинные волосы свешиваются Татьяне на лицо, многочисленные глаза сверкают злым огнём.       — Убийца, убийца… не смей больше приходить в наш дом… — прохрипела Татьяна, она знала, что никто не услышит этого, потому что женщина-паук уже протянула руки, чтобы залепить ей рот паутиной.       — Тань, Тань! — Андрей встряхнул её за плечи. — Тань, притормози ненадолго, очнись. Тань! Вот лавочка. Сядем.       Татьяна, словно вынырнув из ужасных видений, обнаружила, что заваливается на бок, а Андрей пытается одновременно поддержать её и направить в сторону стоящей под деревом лавочки. Она схватилась рукой за его плечо, ноги отказывались её держать, отказывались повиноваться. Кое-как с помощью Андрея она преодолела несколько метров и упала на лавку, благо та была со спинкой и могла служить надёжной опорой. Дыхание давалось с невероятным трудом, ноги почти не чувствовались, руки тряслись.       — У тебя бывают панические атаки, — Андрей опять утверждал, а не спрашивал. — На, подыши тогда. Самое время. Потом расскажешь, что увидела.       Татьяна безропотно приняла от него пакет и, прижав к лицу, стала дышать, вновь и вновь пропуская сквозь лёгкие уже отработанный воздух, в котором становилось всё больше и больше углекислоты. Как странно задыхаться от избытка кислорода и приходить в себя, вдыхая углекислый газ, который, в общем-то, не пригоден для дыхания, но именно это раз за разом она испытывала, борясь с паническими атаками. Она дышала, пока чувствительность не вернулась к рукам и ногам, а в голове не прояснилось настолько, что ужасные тени перестали казаться реальнее того, что она видела вокруг. Тогда она отняла пакет от лица и сказала:       — А ты быстро сориентировался.       — У меня и у самого бывали, — поделился Андрей, — в лучшие времена, ну, или в худшие. Это как посмотреть. Так что я знаю, что делать. Ты лучше расскажи, что видела. Не бойся: если снова заколбасит, то быстро пройдёт — это же ешка.       Татьяна пересказала свои видения. Когда она описывала их вслух, они перестали казаться такими уж страшными, хотя было не до конца понятно, как наяву можно было попасть в сюжет, настолько напоминающий кошмарный сон.       — Ты по-любому что-то приняла, — не унимался Андрей, — что-то наподобие мощной кислоты. Картинки и звуки, которые ты описываешь, вполне можно увидеть и услышать под сильной прухой. И вообще, всё это сильно смахивает на кислотный бэдтрип. Тебе надо вспомнить, что и с кем ты принимала, — это поможет восстановить картину той ночи.       — Скажешь тоже, — выдохнула Татьяна. Она ещё не совсем отошла от предыдущих воспоминаний, и ей совершенно не хотелось обратно в этот лютый бэд.       — Ну, вспомни хотя бы, что это было — выпила что-то или съела? Может быть, марки или таблетки?       — Но я вообще этого не помню, — развела руками Татьяна. — Хотя подожди… — Она ненадолго задумалась. — Если все эти персонажи могут быть кислотными образами реальных людей, то почему Святой Себастьян? Там был Святой Себастьян, поражающий меня стрелой. Но ведь это чума!       — Чего? — не понял Андрей.       — Стрелы Святого Себастьяна. В средневековье так называли чуму.       Андрей всё ещё удивлённо смотрел на неё, но Татьяна почувствовала, как подступает следующая волна воспоминаний, и, чтобы не потеряться в ней и удержать связь с реальностью, она заговорила быстро-быстро, словно записывая рвущиеся наружу переживания на несуществующий диктофон:       — Я спросила: «Как оно?», а он ответил: «Просто чума!». Там был чувачок такой, с чёрными вьющимися волосами, наподобие как у тебя, а на груди наколот амур, целящийся из лука. Вот он сказал: «Просто чума!», и я попробовала с ними.       Татьяна поняла, что к её рассказу требуются пояснения, и начала с начала:       — Ешка стала приотпускать, и очень хотелось догнаться, а Джек не дал мне ничего и просто свалил, хотя у него было ещё, я знаю. Я пошла его искать и в одной из комнат увидела компанию ребят, которые собирались чем-то занюхаться. Они позвали меня к себе. Я думала — это фен — и решила присоединиться. Тем более дорожки у них были так себе, вообще ни о чём. Но вот я нюхнула, и началось это… — Она замолчала, бессильная описать то, что случилось, бессильная даже вместить в себя то, что тогда почувствовала.       — А в носу сильно жгло? — заинтересованно спросил Андрей.       — Да просто капец как, хуже плохого мефедрона. А ещё тошнота эта и лихорадка — то жарко, то морозит ужас как, я думала — умираю.       — Сибирь, — с видом знатока заключил приятель.       — Что? — переспросила Татьяна.       — Ту Си Би — психоделик — фенилэтиламин — любимое детище Шульгина, а в народе «Сибирь», — пояснил Андрей, — только Шульгин предпочитал его есть, а не нюхать. По носу очень жёстко заходит.       — Не то слово. Зачем вообще это делать? — ужаснулась она.       — Как обычно — для тех, кто хочет побыстрее и посильнее. Амфетамин тоже можно есть, а покажи мне хоть кого-то, кто это делает.       Тут Татьяна рассмеялась. Этот момент был ей ясен.       — Значит, я перепутала… — задумчиво сказала она.       — Судя по всему. Тем более дозировки у тусиби раза в три меньше, чем у фена, так что эти не впечатляющие, по твоему мнению, дорожки, могли оказаться серьёзными дозняками.       — Похоже, так оно и было. Твоя марка мощно зацепила в парке, но, судя по тому, что удалось припомнить про тот вечер, это было просто в разы сильнее.       — Ты испугалась, — сказал Андрей.       — Конечно, я ведь совершенно этого не ждала. В одну секунду всё изменилось до неузнаваемости, стало жутко искажаться. Все эти люди, внешность которых и так была далека от обычной, превратились в каких-то демонов… Ты не представляешь, сколько у них было глаз…       — Могу догадаться, — усмехнулся Андрей, — это очень ходовое вещество, я встречался с ним не один раз.       — Бр-р… — поморщилась Татьяна.       — Кстати, и экстази, и тусиби могут использоваться в психотерапии для доступа к подавленным воспоминаниям и чувствам. При подходящем сэттинге, небольших дозировках и хорошей работе психотерапевта — отличный результат.       — А если сэттинг неподходящий? — спросила она, хотя, кажется и сама знала ответ.       — Громкая музыка, мигающий свет, посторонние люди рядом, отсутствие позитивной установки на то, что ты знаешь, что делаешь и это тебе поможет — при ослаблении привычных механизмов психологических защит всё это может приводить к неконтролируемому прорыву подавленных эмоций и негативных воспоминаний и, как следствие, к ретравматизации. Это может случиться с кем угодно, — сказал Андрей. — По моему мнению, именно в этом причина большинства кислотных бэдов, но если ты имеешь травмирующий опыт, то вероятность такого исхода возрастает в разы, особенно при больших дозировках, когда связь с реальностью практически утрачивается. И всё же твоя психика нашла выход: появился Джек и сразу стало хорошо и спокойно.       — Откуда ты знаешь? — удивилась Татьяна, но потом, подумав мгновение, спросила: — Как он мог появиться там, если вообще-то мы вместе пришли на эту тусню?       — Погоди, — остановил её Андрей, — не надо говорить то, что думаешь, расскажи, что ты сейчас вспоминаешь об этом моменте. Я считаю, что он появился именно там, где-то среди всего этого ужаса и хаоса кислоты.       — «Ты в сновиденьях мне являлся,       Незримый, ты мне был уж мил,       Твой чудный взгляд меня томил,       В душе твой голос раздавался…» — я говорила это, а Джек смотрел на меня со своей обычной скептической усмешкой, мол «как мы могли докатиться до такого», но то, что он был там, и правда успокоило меня и помогло собраться, — неожиданно припомнила Татьяна, и, чувствуя, что Андрей не понимает, пояснила: — Чего со мной там только не было на этой тусовке: я блевала, благо хоть удалось добежать до туалета, несмотря на то, что коридоры и комнаты кружились, слоились и качались. Но мне не стало легче, я забежала в эту перевернутую комнату, помнишь я говорила, что там мебель была прикручена к потолку, а люстра — к полу. Там я упала, и меня били судороги. Эти демоны повсюду гонялись за мной.       — Я подозреваю, что они беспокоились и хотели тебе как-то помочь, — вклинился Андрей.       — Теперь я тоже так думаю, но тогда… Меня стало так сильно переть, что я на какое-то время забыла, кто я и как я попала в этот кошмар — может быть, это был сон, от которого нужно было, но не получалось проснуться, может быть, я умерла и очутилась в каком-то ужасном аду для потерянных душ. У меня началась паническая атака, я стала задыхаться. Ничего не помогало, ни дышать на счёт, ни отвлекаться. Кто-то дал мне пакет, я подышала, вроде стало лучше, но как только я переставала, всё тут же начиналось по новой, потому что продолжала переть эта стрёмная кислота; всё в комнате казалось живым, зловещим и угрожающим, дышало, изгибалось, текло, сверкало и сияло. И тут кто-то из этих чуваков предложил мне читать стихи. Я знала, что это тоже помогает при паничке, но не могла вспомнить ни одного. Мне было настолько жутко, что просто отшибло память, хотя ты знаешь, что обычно я страдаю от того, что помню слишком много стихов… — Татьяна замолчала, погрузившись в воспоминания, и Андрей спросил:       — И что?       — И кто-то из этих чуваков, кажется, девушка со змеями на голове, хотя, подозреваю, это были просто яркие дреды, предложил прочесть письмо Татьяны, мол его-то я должна знать. Мы начали вместе, а потом я, конечно, вспомнила. И вот когда я дочитала до тех строк, которые только что рассказала тебе, я увидела, что Джек стоит в дверном проёме и смотрит на меня. Среди всего этого хаоса он был абсолютно спокоен, я посмотрела на него и наконец-то вспомнила, кто я, кто он и как всё это с нами случилось. После этого, хотя физически я чувствовала себя ещё очень плохо, мне довольно-таки сильно полегчало. Самое страшное было ничего не понимать и не знать, что происходит. Конечно, когда он на меня смотрел и усмехался, мне неловко стало читать дальше письмо Татьяны к Онегину, в этом всём виделись слишком наивные параллели… — Татьяна помолчала, а потом произнесла: — Теперь я всё понимаю, но всё равно мне до сих пор сложно представить, что он вот так мог в одно мгновение возникнуть из всего этого.       — Получается так, — сказал Андрей, — когда мы осознаём, что знаем кого-то, мы знаем историю знакомства, знаем всё, что связывает с этим человеком, даже если не думаем об этом специально. Джек только появился, но в этот момент вся ваша совместная история появилась вместе с ним.       — Перезаписалось прошлое? — удивилась Татьяна.       — Да, доказано, что наши воспоминания могут меняться со временем под влиянием нашего последующего опыта, впечатлений и чувств. Конечно, в норме они не должны меняться так радикально, но иногда это случается. Так ты не стала дальше читать письмо Татьяны, а что же ты сделала? А паническая атака не возобновилась?       — Я не стала читать этот стих, сказала, что это малоинтересно и что я прочту другой.       — Тот самый сонет, который я попросил прочесть Влада, — угадал Андрей.       Татьяна кивнула.       — Знаешь, мне не хотелось показывать Джеку, насколько мне плохо. Как ты понимаешь, наши отношения… — она замолчала, подбирая слово. Трудно было адекватно говорить о том, чего не было, но что при этом представлялось ей таким реальным, — никогда не казались мне настолько поддерживающими, чтобы я могла слишком уж расслабиться в них и рассчитывать на помощь в трудную минуту. Наоборот, мне хотелось показать ему, что я без него нисколько не скучаю, ну и одновременно напомнить про день нашей первой встречи, именно поэтому я выбрала этот стих. Или, сейчас следовало бы сказать, — переформулировала она, вникая в происшедшее, — потому, что я вспомнила именно этот стих, наша с Джеком история началась в этот день, когда Влад прочёл его. Я действовала в соответствии с воспоминаниями о прошлом, которые создавались в эту же секунду. И пока я читала стихи, паническая атака действительно прошла. Когда читаешь вслух, дыхание само собой выравнивается и последствия гипервентиляции постепенно сходят на нет, к тому же пока ум занят текстом стиха, он не может загоняться о том, что ты, наверное, умираешь. Теперь я, кажется, начинаю понимать, прочему эти чуваки так обрадовались этому стиху — пока я читала, они поняли, я всё больше прихожу в адекватность, а значит, у них не будет проблемы с тем, что я загнусь от вещества, которое они мне дали.       Андрей кивнул, ему наверняка это тоже представлялось весьма вероятным.       — Я уже нормально себя чувствую, — вскоре сказала Татьяна, — мы можем идти.       — Отлично, — ответил приятель, которому явно не сиделось на месте.       Они ещё какое-то время прошли по бульвару, а потом свернули на одну из улиц, ведущих в направлении парка. Места вокруг были знакомые, Татьяне случалось гулять здесь пешком, когда она только переехала и в свободное время выбиралась из дома, чтобы изучить район. Идти по вечерней улице было гораздо приятнее, чем сидеть на лавке, так что Татьяна радовалась, что охватившая её слабость так быстро прошла. Недолго они просто шли рядом, ничего не говоря, а потом, уже на подходе к парку Андрей вытащил из рюкзака начатую бутылочку с соком, отпил какую-то часть и протянул ей. Татьяна сделала глоток и спросила:       — А почему он такой горький? Испортился?       — Нет, улучшился, — ответил тот, — ты допивай, пора поддержать волну.       — Уже, — удивилась она. С тех пор, как они вышли от Андрея и направились в кафе, казалось, прошло не так уж много времени. И при этом казалось, что успело произойти очень и очень многое, и уж точно за этот короткий отрезок она узнала о себе больше, чем за весь предыдущий год.       — Да, самое время, — подтвердил Андрей, — если, конечно, ты не хочешь, чтобы вот так всё и закончилось.       Татьяна, конечно же, не хотела. Она допила весь сок без остатка, предварительно хорошенько его взболтав. Эйфории, той самой, что так поразила её в первый раз, так и не было. Может быть, она могла бы начаться, когда они с Андреем вышли из кафе, если бы не воспоминания, вернувшие её на какое-то время к пережитому ужасу. Но зато теперь, когда она разобралась с этим, стало как-то по-особенному хорошо и спокойно. Стало понятно, что ощущение неясной угрозы, преследовавшее её долгие месяцы, относилось не к возможному будущему, а скорее к стёртому из памяти прошлому. И теперь, когда Татьяна восстановила утраченные воспоминания, она поняла, что не надо было пытаться чего-то избежать, не надо было стараться что-то найти, можно было просто жить, ни о чём не беспокоясь.       — К тому же, — сказал Андрей, когда они вошли в парк и пошли вглубь по дорожке, не особенно задумываясь, куда идут, — мы уже выяснили очень много всего и твоя история стала гораздо понятнее, но мы не знаем ещё одной важной детали. Очевидно, что угостил тебя таблеткой и привёл на эту тусовку не Джек. Но кто же тогда это был?       — Да какое это теперь имеет значение, если уже всё ясно? — Татьяне совершенно не хотелось сейчас копаться в прошлом, как и не хотелось, чтобы Андрей каким-нибудь неуместным вопросом поколебал то непривычное душевное равновесие, которое она неожиданно обрела.       — Самое наиважнейшее, — с комично преувеличенной интонацией ответил он, — или ты просто попустишься, и ничего не изменится.       — В смысле? — удивилась она.       — Тебе всё ясно сейчас не потому, что ты всё поняла, а просто потому, что сейчас есть такое ощущение. Но я заметил одну вещь: негативные качества Джека, которые сами-то по себе нельзя назвать какими-то ужасными — его безответственность, эгоистичность, жадность к веществам — ты категорически в себе не принимаешь. И я думаю, ты не можешь их принять потому, что они есть не только у тебя, но и у ещё одного человека.       — Что ты имеешь в виду? — Татьяна пристально посмотрела на Андрея, но он вместо того чтобы продолжить, сменил тему.       — Там на этой вечеринке было что-то особенно страшное. Ещё страшнее, чем всё, о чём ты мне до этого рассказала. Если ты вспомнишь это — поймёшь, что я пытаюсь сказать.       Непонятно, что было более раздражающим сейчас — эти его жалкие попытки строить из себя психолога или дурацкая манера говорить загадками. Но Татьяна не собиралась идти у него на поводу и играть в примитивную угадайку. Был гораздо более простой способ узнать, что он ещё там напридумывал. Она сосредоточилась на мыслях Андрея, но вместо того чтобы услышать, что он недоговорил, внезапно стала видеть картинки: женские руки — пальцы тонкие и ловкие, как у пианистки или фокусницы, кожа в веснушках, облупленный кислотно-зелёный маникюр — одну за другой выкладывают карты Таро, одна карта в центре, поверх неё другая и четыре по сторонам. Расклад был самый простой, даже Татьяна, скептически воспринимавшая подобные гадания и потому не сильно разбиравшаяся в них, знала, что он называется «Кельтский крест». Но почему Андрей думал именно об этом? Она попыталась ещё раз, но снова увидела ту же картинку. Только теперь она лучше смогла рассмотреть отдельные карты и даже узнать некоторые из них: «Луна», «Дьявол», «Башня», «Пятёрка пентаклей», «Рыцарь мечей»… а ещё почему-то почувствовать лёгкий укол ревности при виде этих женских рук. Вроде бы в них не было ничего особенного, но, может быть, дело было в том с каким ощущением Андрей на них смотрел.       — Не пытайся узнать у меня, — вдруг сказал он, — ты можешь вспомнить сама.       — Так ты… — Татьяна неожиданно поняла, что он просто пытается помешать ей узнать его мысли, представляя левую картинку. Она разозлилась, она не привыкла, чтобы кто-то пробовал дать ей отпор, даже таким нелепым способом, чтобы какой-нибудь человек вообще замечал, что она в курсе его мыслей. Но ведь Андрей не может вечно крутить в голове этот сюжет. Когда-то он отвлечётся или устанет и… Тут приятель быстро взглянул ей в лицо и повторил:       — Ты можешь вспомнить всё сама.       Без предупреждения Андрей сорвался с места и побежал. Татьяна бросилась за ним, понимая, что он добился своего — контакт был разорван и она ничего не смогла бы выяснить у него набегу. Андрей бежал по пешеходной дорожке, освещённой фонарями, и Татьяна поняла, что его цель — не оторваться от неё и свалить, а просто держать дистанцию какое-то время. Чтобы скрыться, ему достаточно было бы свернуть куда-нибудь в темноту на грунтовую тропинку, которые во множестве отходили от основной дорожки. Татьяна бежала, чувствуя, как пульс ускоряется от приложенных усилий и от злости. Ну почему он становился иногда таким самоуверенным? С чего бы она должна была сейчас что-нибудь вспомнить, если Инна ничего никогда так и не вспомнила?       Но, конечно, Татьяна понимала, что кривит душой, — она прекрасно знала, что про самое страшное, что было в этом бэд-трипе, она не рассказала Андрею потому, что к фигуре Джека это не имело никакого отношения. Самым страшным, без сомнения, была женщина-паук. Многорукая, как богиня Кали, многоглазая, как ночной кошмар, затянутая в чёрную искусственную кожу, затягивающая в паутину из завуалированных угроз и лживых улыбок. Сама тоже вся такая искусственная — начиная от наращенных ресниц и волос, заканчивая неестественно острыми кроваво-красными ногтями, бессердечная, как сбежавшая из магазина механическая кукла, непредсказуемая и опасная, как обезьяна с гранатой. Она была рядом лишь мгновение в перевёрнутой комнате, затем растворилась в массовке демонов и чудовищ и наконец совсем пропала, когда появился Джек. Но Татьяна прекрасно рассмотрела её лицо и узнала его, даже несмотря на кислотные искажения и пририсованные отравленным мозгом фантастические детали. Невозможно было не узнать это лицо, хоть и перегруженное косметикой, но всё же в чём-то напоминающее её собственное. Напоминающее намного больше, чем этого бы хотелось Татьяне, ведь несмотря на разный возраст и имидж, они с сестрой всё равно были довольно похожи.       Андрей, не останавливаясь, продолжал бежать, лавируя между редкими гуляющими, Татьяна держалась за ним, не имея сил его догнать, но и не теряя из виду. Она бежала за ним в свете фонарей… она бежала от него через парк в неверном лунном свете… она бежала от медведя сквозь глубокий снег… она бежала от демонов по сверкающим и качающимся коридорам. Память разматывалась назад словно кинолента, и прожитые эпизоды мелькали в обратном порядке перед мысленным взором.       Можно больше никуда не бежать.       «Говорят, что экстази — это наркотик правды, — она услышала свой голос как будто со стороны. — Так, значит, мы сейчас это примем и ты не сможешь мне соврать?»       «Смогу, только, скорее всего, не совру, потому что не буду хотеть. В этом всё дело», — объяснила Инна.       Но она так ничего и не вспомнила. В тот давнишний день всё пошло не так: жертва не была убита, убийца был навсегда уничтожен… Нечего искать в этом кукольном лице признаки раскаяния, но можно больше никуда не бежать, убийца не просто был изолирован, он был стёрт с лица земли.       …Инна жадно втянула порошок через обрезок коктейльной трубки и поперхнулась на середине дорожки. Татьяна забеспокоилась, что сестра сейчас чихнёт и сдует со стола всё, что осталось. Но Инна каким-то чудом совладала с собой, резко вдохнула, останавливая чих, закашлялась, вытерла нос тыльной стороной ладони, а потом как ни в чём не бывало добила первую дорожку и зарядилась второй во вторую ноздрю.       «Не превышайте скорость на дороге самоуничтожения», — прокомментировала Татьяна со смехом.       «Не умничай, нюхай давай, — отозвалась та, — и брось эти готские замашки. Никакого самоуничтожения сегодня — у нас ещё куча дел и всюду надо успеть…»       Таких эпизодов из прошлого можно было бы вспомнить столько, что хватило бы на целый фильм — бессюжетный и бессмысленный. Но Татьяна с удивлением поняла, что её давнишняя шутка о самоуничтожении оказалась не совсем шуткой. «Я мыслю — следовательно существую», — сказал философ. А если нет? Если я не думаю и не помню о том, что я делаю?       — Андрей! Подожди, я вспомнила, — закричала Татьяна, стараясь сформулировать так, чтобы её слова прозвучали нейтрально, — не надо никуда бежать!       Пара человек на дорожке обернулась посмотреть на неё, но, не увидев ничего необычного, тут же утратила интерес к происходящему. Андрей же остановился. Когда она, тоже сбавив темп, подошла к нему, он всё ещё стоял, тяжело переводя дух:       — Фух, это хорошо, — выдохнул он, — а то я бы долго не продержался.       — Не надо было так быстро бежать, — сказала Татьяна и пошла медленным шагом, чувствуя, что ей станет плохо, если она резко остановится после этой пробежки, — я едва тебя не потеряла из виду.       — Я не хотел, чтобы ты меня слишком рано догнала. В прошлый раз тут в парке мы за тобой еле угнались, ты бегаешь — будь здоров!       — Это, наверное, когда себя не помню. А сейчас прям трудновато было.       — Ну, выкладывай, что ты вспомнила? — нетерпеливо спросил Андрей, идя рядом с ней.       — Да ты и так всё знаешь, — вздохнула Татьяна, — это была Инна. Я не вспомнила, как она меня угощала таблеткой или как в тачке ехали. Но там, в перевёрнутой комнате, она была среди этих демонов — страшная, капец. Из-за того, что у неё было много рук и много глаз, она сама мне показалась похожей на паука. И я решила, что она хочет заклеить мне рот паутиной, чтобы я не рассказала о том, что она сделала. А ещё эти волосы…       — А что волосы? — заинтересовался Андрей.       — Да она же обычно коротко стрижётся, а тут нарастила волосы длиной аж до талии, да ещё такого цвета — типа натуральные все из себя — золотисто-русые. Как я сразу не сообразила, что они и по длине, и по цвету один в один как у Джека. Хотя, конечно, это не то, что сходу может прийти в голову, ведь она гламурная тёлка, а он всегда выглядел как старомодный неформал, пренебрегающий внешним видом. А ещё я теперь припоминаю, что мне вроде хорошо было, и, кажется, с ней так классно, а вот иной раз думалось: вот взять бы её за эти волосы и… как она мне. Но откуда ты узнал, что она была там?       — Я не знал, а просто предположил. Помнишь, она при мне обмолвилась, что вы вместе закидывались ешкой? Я подумал, что эта твоя тусовка с Джеком и её рассказ — это был один и тот же трип. Ну а потом — совсем просто. Если что-то пугает тебя по жизни — это в сто раз больше пугает тебя под кислотой. Видишь, я не знал наверняка, но не ошибся.       — Но зачем же ты от меня убежал? Мог бы просто рассказать.       Андрей покачал головой:       — Не сработало бы. Я уже тебе про это говорил — ты мне не поверила. Надо было тебя как-то отвлечь, чтобы ты не прочитала мои мысли. Я считал, что, если ты сама не вспомнишь — эффекта не будет, решишь, что это только мои фантазии. Инна как-то обмолвилась, что у неё иногда получалось обмануть тебя, если не думать специально о том, что она хотела скрыть. Но, конечно, просто так не думать об определённых вещах нельзя, нужно занять мысли чем-то другим. Вот я и представлял, что первое в голову пришло. Но я чувствовал, что не смогу на этом концентрироваться достаточно долго, потому и побежал. К тому же не зря под МДМА танцевать идут — на движении оно лучше распирает, а мне показалось, тебя как-то слабовато зацепило.       — Да ну, куда там, слабовато, — выдохнула Татьяна, пульс всё не успокаивался, к тому же ей стало жарко, как будто дело происходило летним днём, а не осенним вечером, но ощущение это было на удивление приятным, — просто переживания такие, сложные. Если бы направить внимание на что-нибудь классное — было бы классно, а так — есть, то что есть.       — Зато потом будет классно, когда ты разберёшься в себе, тут можешь поверить моему опыту. Я же видел, что ты страдаешь от какого-то глубокого внутреннего противоречия, теперь стало яснее: у тебя были все основания ненавидеть Инну и даже бояться её, но в то же время ты продолжала тусоваться с ней.       — Я не столько её самой уже боялась, — уточнила Татьяна, — сколько не хотела опять вляпаться с ней в какие-нибудь неприятности, она же совершенно безбашенная, да и трезвой почти не бывает. Но она такая… сама как какая-то наркота — вот вроде и нет в ней ничего интересного, а если свяжешься, трудно потом отвязаться.       Андрей понимающе кивнул. И тут Татьяна не выдержала и спросила:       — А зачем же ты с ней переспал, если сказал, что любишь меня? — Конечно, она и сама неплохо понимала, как это получилось, тем более Андрей был не первым, кто это сделал, но ей стало интересно, что он сам может сказать по этому поводу.       — Тут скорее «почему», а не «зачем», — слегка смутившись ответил тот, — она мне предложила, а я не отказался. К тому же мы оба были убитые, а у меня не было секса с тех пор, как я уехал из Питера.       — Блин, прям как у меня с ней, — призналась Татьяна и тут же пояснила, видя, что Андрей вытаращил глаза, — да я не про секс, я про то, как начала курить. Она предложила, ну а я не отказалась. Мне тогда хреново было. От слова совсем…       — А потом полегчало? — с интересом спросил он.       — На тот момент — да. Хотя, признаться честно, решив одни проблемы, я приобрела немало других. Взять хотя бы её ужасный характер. Зависать с Инной иногда весело, иногда — то ещё испытание.       — Истинная правда, — согласился Андрей, а потом добавил: — Знаешь, Тань, я ведь не сказал, что я тебя люблю, ты услышала, как я подумал это, а это всё-таки разные вещи. И дело тут не в том, что я напрягаюсь признаться в своих чувствах, скорее уж наоборот. Я слишком часто это говорил, очень разным людям, в очень разных ситуациях. Наверное, я понимаю это как-то более широко, чем большинство тех, кто это слышал. Из-за этого случилось немало неприятностей.       — И Инне тоже говорил? — Татьяна поняла, что впервые в жизни не чувствует ни смущения, ни злости, спрашивая про это, ей было просто интересно.       — Нет, не говорил. Не успел. Но, не думаю, чтобы ей это было нужно.       — А мне, значит, нужно?       — Не уверен, поэтому я предпочёл бы промолчать.       Андрей не стал продолжать, но Татьяна поняла, что её это вполне устраивает, за этот вечер она и так немало пережила, не хотелось теперь ещё пытаться разбираться в его чувствах и усложнять то, что казалось простым. Татьяна заметила, что за разговором они подошли к меньшему из декоративных прудов.       — Посидим? — предложил приятель, она согласилась, и они уселись на лавке, кажется, неподалёку от того места, где не так давно Влад пытался загипнотизировать её. Теперь, конечно, эта местность выглядела совершенно иначе, на берегу, даже освещённом фонарями, было существенно темнее, а ветви окружающих пруд ив слегка качались только от слабого вечернего ветра. Хотя, пристально присмотревшись к огням фонарей, Татьяна с удивлением увидела небольшие радужные ореолы вокруг них.       — А что за сцену ты представлял? — поинтересовалась она. — Там были карты Таро. Я, конечно, не знаю, какой был задан вопрос, но из всего, что я успела рассмотреть, заключаю, что расклад вышел очень плохим.       — Ты интересуешься Таро? — удивился Андрей. — Никогда бы не подумал.       — Я — нет, но Алиса в своё время очень сильно этим увлекалась. Как и многие из моих друзей. Я не раз видела, как она делает расклады желающим. Это был «Кельтский крест», если не ошибаюсь?       — Он самый, — подтвердил приятель, — чтобы остановить ненужную мысль, мне надо было представить какую-то сцену, которую я помню во всех деталях, а эта навсегда врезалась в память. Но только это личное. Если тебе не до того, я не стал бы тебя загружать.       — Рассказывай давай, — потребовала Татьяна, — я про себя уже выложила всё, что можно, а у него — «Личное»! Не прёт тебя, что ли?       — Да ну, нет, — опять слегка смутился Андрей, — просто мы затеяли всё это ради тебя, но, если тебе интересно, и про себя расскажу, конечно. Это единственное сделанное мне предсказание, которое исполнилось абсолютно буквально, причём в течение часа после того, как был сделан расклад. Элен, моя подруга, посмотрев на карты, сказала: «Не ходи домой». Я пошёл, только с опаской, особо не светясь, и не зря: там всё было оцеплено полицией. Домой я больше не попал. В том, в чём был, и с теми деньгами, которые у меня были, поехал на вокзал, купил билет на ближайший поезд и переехал в Москву.       — Сурово, — сказала Татьяна, — а покажи ещё раз расклад, — попросила она. — Я попробую догадаться, что случилось.       — Да, думаю, ты и так сможешь, без расклада, — Андрей улыбнулся, но улыбка получилась какой-то грустной.       — Без расклада неинтересно — это будет как всегда, а я хочу попробовать угадать что-нибудь про тебя, как ты угадываешь про меня. Ты постарайся не раздумывать, а просто покажи картинку, как уже делал.       Андрей сосредоточенно нахмурился, видимо, пытаясь снова воспроизвести то воспоминание; мог бы так сильно не стараться — Татьяна практически сразу начала видеть карты, как если бы наблюдала эту сцену сама. Некоторое время она пристально созерцала мысленным взором постепенно разворачивающуюся картинку, а затем вернулась к началу и сказала:       — Первая карта — «Влюблённые», это интересно. А какой был запрос на этот расклад?       — Да не было особо никакого запроса, — ответил Андрей. — Я пришёл к Элен, а она сказала что-то вроде «не нравится мне, что происходит у тебя дома» и предложила сделать расклад. Я был не против — она частенько мне раскладывала и порой давала хорошие советы.       — Ну ладно, карта указывает на романтические отношения или необходимость сделать выбор, — сказала Татьяна и приостановилась, ожидая, что скажет Андрей, и не пытаясь при этом узнать, что он думал, и он сразу же прокомментировал:       — Здесь и то, и другое. На этой карте влюблённых двое, но, думаю, ты, наверное, уже знаешь, что в Питере я был в полиаморных отношениях. Нас было четыре парня и три девушки, мы вместе снимали квартиру, тусовались, ну и всё типа было общее.       — И кто с кем встречался? — уточнила Татьяна.       — Да кто с кем хотел, ограничений не было, иногда все со всеми, — несколько смутившись ответил Андрей, — вообще это были свободные отношения, можно было встречаться с кем угодно, но любили мы друг друга.       — Так, значит, ты бисексуал? — несколько удивилась Татьяна, сама она, естественно, ничего не имела против, просто никогда не раздумывала о его ориентации.       — Да как тебе сказать. — Андрей пожал плечами. — Вроде бы девушек в нашей компании было меньше, чем парней, но они всегда отвлекали и мешали понять, бисексуал я или нет.       — Всё ясно, — рассмеялась Татьяна.       — Вообще всё это было не для того, чтобы спать с кем попало, — сказал приятель неожиданно серьёзно, — за всем этим были идеи, важные для меня тогда: свобода тела и свобода сознания, отношения, в которых не надо лгать и притворяться каким-то другим.       — Но что-то пошло не так, — продолжила она, — поперёк лежит карта «Луна», что указывает на обман, иллюзии, может быть, даже скрытых врагов. Третья карта показывает, как ты сам видишь ситуацию, и тут «Туз кубков». Карта сама по себе хорошая, тоже что-то про эмоции и отношения, но уж очень неприятное у неё окружение. В сочетании с картой «Дьявол» — это опять про нечестность в любви, власть неконтролируемых страстей, в сочетании с картой «Башня» — разрыв отношений, эмоциональная опустошённость. Свобода сознания тоже, кажется, обернулась несвободой там, где у нас эм… — она задумалась, припоминая, — подсознание, скрытые чувства, вышла карта «Дьявол», что можно толковать как зависимости, манипуляции, потакание низменным страстям.       — Ну да, — согласился Андрей, — к клубным наркотикам тоже привыкаешь, хоть и не ломает, когда пытаешься их бросать…       — Вопрос в том, что никто и не пытался бросать, — это произнесли они хором.       — Извини, давай вернёмся к картам, — сказала Татьяна, понимая, что так увлеклась, что всё-таки прочла его мысль. — Следующая должна говорить о недавнем прошлом и возможной причине всего этого и здесь «Пятёрка пентаклей». Зная, что контекст ситуации криминальный, можно сказать, что речь идёт о каких-то деньгах, полученных незаконным путём, ну а в будущем… «Башня», тут бы я сказала, что карты говорят нам не только о крахе отношений, но и о разрушении всей привычной жизни, а всё в том же криминальном контексте это могло бы значить и арест. Но тут нужно посмотреть оставшиеся карты. Подумай-ка об этом ещё раз.       Андрей припомнил, и она пристально присмотрелась к картинке.       — Ого — «Десятка мечей» — это то, как ты сам проявляешь себя в ситуации, что можешь сделать самостоятельно. Но тут, похоже, мало что: карта предвещает потери, опустошение и отчаяние. Следующая карта, насколько я помню, показывает влияние извне и здесь «Рыцарь мечей», что предсказывает конфликт или указывает на какого-то человека, действующего с позиции силы…       — Мой личный всадник Апокалипсиса, — сказал Андрей, — когда я увидел его, выходящим из ментовской тачки, припаркованной около нашего дома, я понял, что всё кончено.       — Прикольно, — отреагировала Татьяна и тут же поправилась: — То есть я понимаю, что для тебя ничего весёлого в этой ситуации не было, просто меня поразило, что тут всё как по учебнику: такие карты, как короли, королевы, пажи, рыцари, обычно указывают на каких-то людей, которых знает тот, кому раскладывают, и ты реально знаешь человека, ассоциирующегося с этой картой.       — Ну да, — подтвердил Андрей, — был такой чувак, всё время ошивался около нашей компании, вечно что-то надо было ему. Оказался следователем, как я и подозревал.       — Отдела по борьбе с наркотиками, — сказала Татьяна, но, пожалуй, это не требовало уточнений.       Андрей кивнул:       — Свобода сознания такая вещь, что неосторожное обращение с ней может угрожать твоей физической свободе.       — Да и следующие карты прямо про это — девятой вышел «Повешенный», что в данном контексте может означать, что ты опасаешься тюремного заключения, ну а десятая карта, итог всей ситуации, — «Суд». Тут очень трудно удержаться от буквальной трактовки.       — Да и не стоит. Я видел двоих из наших ребят на скамье подсудимых, так что тут уж буквальнее некуда.       — Как видел? — удивилась Татьяна. — Ты же сказал, что уехал из Питера.       — По телеку, — ещё больше удивив её, ответил Андрей и пояснил: — Ребята попали, считай, за компанию, а так это было громкое дело — несколько лабораторий накрыли, даже в новостях показали. Если бы я тогда был дома, я бы здесь сейчас не сидел.       — А сидел бы в другом месте, — сказала она и тут же добавила: — Извини, я ляпнула, не подумав. Тебе, должно быть, очень неприятно. Я-то смотрела на это просто как на рандомный расклад Таро. А для тебя это была по-настоящему ужасная ситуация.       — Ну, прямо сейчас мне нормально, — сказал приятель, — даже в чём-то хорошо. Я никому в Москве не рассказывал про это, ну, и ни с кем из питерских друзей я с тех пор не общался. Понятно, что чем меньше про такое болтаешь, тем лучше. И тем не менее — это угнетает, когда ни с кем нельзя поговорить.       — А давно ты в Москве? — спросила Татьяна.       — Чуть больше года.       — И за всё это время ты не пытался связаться ни с кем из старых знакомых? Выяснить, что произошло с остальными?       Андрей покачал головой:       — Я не решился. Нас кто-то сдал, я уверен, кто-то из своих, из самых близких. Так что я до сих пор не знаю, могу ли доверять кому-то из тех, кого я знал в Питере. Может, это не самое адекватное решение, но я подумал, что надо оставить всё, как есть. Начать заново на новом месте, не пытаясь ни в чём разобраться. Точнее, — сказал он, сделав паузу и будто бы глядя внутрь себя, — это единственное, на что я оказался способен.       — Наверное, это и есть тот выбор, о котором говорили карты, — предположила Татьяна и добавила: — Вот знаешь, Андрей, сейчас очень хочется сказать, что я искренне сочувствую тебе, ну и вообще как-то поддержать, но я на самом деле ничего не понимаю в этой полиаморной фигне. Куда уж там, если единственный человек, с которым у меня более-менее сложились отношения, оказался вымышленным другом. Ты так вовлечённо возишься с моими проблемами, боюсь, мне нечего предложить взамен.       — Это и не нужно. К тому же раз у меня в Питере всё случилось именно так, наверное, я и сам ни черта не смыслю в этой полиаморной фигне. Кроме того, у меня в этом деле появился свой интерес: Алиса сказала мне, что наши с тобой общие сны ничего не значат, что намёки, содержащиеся в них, никуда не ведут, и те, кто сталкивается с тобой, просто воображают какую-то окружающую тебя тайну и загадку, которую надо разрешить. А я люблю, когда всё объясняется, складывается одно к одному, и в итоге я оказался прав. Когда ты мне снилась, ты просто пыталась найти потерянные воспоминания, и мы вместе смогли это сделать. Это же круто!       Татьяна ещё не до конца оправилась от переживаний сегодняшнего вечера, поэтому, положа руку на сердце, она не могла бы ответить сейчас, круто это или нет. Требовалось время, чтобы всё переварить, осмыслить и как-то адаптироваться к тому, что она почувствовала и узнала. Приятно было, что Андрей не ждал от неё моментальной реакции, и она знала, что не было никакой проблемы в том, чтобы теперь просто посидеть вдвоём и помолчать. Приятель не обладал, как Влад, способностью останавливать внутренний диалог, и она слышала его мысли, совсем будничные и простые. Но в этот момент понимая Андрея лучше, чем обычно, Татьяна заметила, что он не придаёт этим мыслям особенного значения, направляя всё внимание на ощущение кайфа, которое, конечно, уже шло на спад, но всё-таки ещё не полностью выветрилось.       Андрей сидел, развалившись на лавке, и, качая ногой, созерцал ночной пейзаж с широко раскинувшимся небом, ивами и их отражениями в спокойной глади пруда, полностью погружённый в это чувство кайфа, может быть, не самое выдающееся из тех, что он когда-либо испытывал, но зато полностью доступное для переживания здесь и сейчас. «И нигде не бывала, кроме «здесь» и «сейчас»»… — вспомнила девушка строку стиха, неожиданно родившегося у неё в последнем разговоре с Джеком. Нельзя было не заметить, что «здесь и сейчас», в котором она находилась в эту минуту, было на удивление комфортным и спокойным.