Согрей меня

*** Всю неделю до отъезда Дэвида мы не расставались. Мы проводили много времени у него, изредка выбираясь в кафе на углу соседнего дома, чтобы пообедать. Словно безумные мы старались отдать друг другу максимум любви и получить не меньшую дозу в ответ. По вечерам мы часто сидели на балконе и разговаривали. Дэвид мало говорил о себе, в основном он хотел знать мельчайшие подробности моей жизни. Он задавал вопросы, запутывая меня в сетях своих ловких слов и нежных рук, не оставляя мне ни малейшей возможности уйти от ответа или хотя бы промолчать. Я рассказывал ему всё как есть, без прикрас и без лжи. Наверное, впервые в жизни я был столь откровенным и искренним. Вряд ли я смогу открыться кому-то так, как ему. Он был моим собственным Дьяволом и моим Богом. Он искушал меня и исповедовал. Соблазнял меня и отпускал грехи. Он вытряхивал из меня пазлы моей личности, перемешивал и складывал их снова. В правильном порядке. Каждый вечер я чувствовал себя эмоционально опустошённым и выпотрошенным, но Дэвид, разрушив меня как Вавилонскую башню, теперь, как умелый лекарь, латал мои душевные раны своими точно выверенными фразами, которые всегда были к месту и по случаю, своими авторитетно жестикулирующими руками, своими внезапными и смелыми прикосновениями по моим самым чувствительным зонам, своим гипнотическим шёпотом, своими неоспоримыми «да» и «нет»… И я отдавался ему снова и снова, во всех смыслах и на всех уровнях, позволяя ему делать со мной всё, что ему заблагорассудится. Он вытаскивал из меня мою неуверенность, мою разочарованность, мои неудачи и промахи, он вытряхивал пепел из моего сердца-пепельницы, наполнял меня своей смелостью и позволял прикоснуться к своему совершенству, он облизывал мои губы, делая их чистыми и невинными во всей их порочности. Он постоянно говорил мне, что я прекрасен. В какой-то момент я даже принял это как вполне вероятный факт. Это было наваждение. Но это было лучшее, что я испытывал в жизни. Я понимал, что после всего этого уже никогда не буду прежним. Он согревал подтаивающие льдинки моего сердца, и я плавился под его руками. Что же ты делаешь, Дэвид? Я же так совсем сольюсь с тобой… И что тогда от меня останется? Может быть, ты прав, и это слишком хорошо, чтобы длиться долго? Или это наши страхи? Твои страхи. Потому что я не боюсь. По мне — так и умереть не страшно, если в твоих объятиях. Я прижимаюсь к тебе и представляю себя мёртвым. Пробую представить, каково это, быть тем, кого не существует. Ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не говорить. Не чувствовать. Не быть. Если я уйду из твоей жизни, стану ли я для тебя мёртвым? Или навсегда останусь призраком прошлого, который будет следовать за тобой по пятам до самой твоей смерти? Я буду лежать рядом и наблюдать за тобой, пока ты спишь, а ты в это время будешь видеть меня в своих снах… Почему нет просто чёрного и белого, плохого и хорошего, правильного и неправильного? Правильно ли заживо похоронить настоящее, чтобы не мучили призраки прошлого? Как ты думаешь, Дэвид? Что же ты делаешь? Что от меня останется, когда ты уйдёшь? *** — Ты уверен, что ничего не забыл? — спрашиваю я Дэвида, бросая взгляд на его дорожный чемодан, когда мы выходим из его дома. Такси уже подано. — Ничего не забыл, — тихо подтверждает он. — Брайан, не нужно ехать со мной в аэропорт. Так будет проще для нас обоих. Давай попрощаемся здесь. Я киваю. Дэвид обхватывает меня руками. Я, не в силах сдержать эмоций, душу его в своих объятиях. — Ну всё, всё. Хватит, — он отстраняется. — Мне пора. Дэвид берёт чемодан и как-то слишком быстро уходит. Таксист укладывает вещи в багажник, а мой дьявол в это время уже садится в машину. «Скажи, что любишь меня…» — я не озвучиваю свою просьбу вслух, но эти слова барабанят по вискам в такт моему учащённому сердцебиению. «Скажи, что любишь меня» — просто скажи, и этого будет достаточно. Не важно, что ты чувствуешь на самом деле. Теперь уже не важно, потому что ты уходишь. Просто скажи. Скажи, потому что мне важно это услышать от тебя. «Скажи, что любишь меня» — потому что я по своей глупости полюбил тебя так, как никогда никого не любил, даже несмотря на то, что ты предупреждал, чтобы я к тебе не привязывался. А, может быть, именно поэтому. Ты моя запретная любовь. Мой секрет. Моя тайна. Только мой. — Береги себя, мой мальчик, — произносит Дэвид из приоткрытого окна, и машина трогается с места. Это конец. Меня больше нет. *** Бизнес-класс комфортабельного самолёта. Дэвид сидит у окна. Стюардесса учтиво приносит кофе, стараясь всячески угодить постоянному клиенту их авиалиний. Вежливо улыбается и проходит дальше. Дэвид делает глоток согревающего напитка и достаёт из кармана небольшой лист с фотографиями из фото-кабины. Он и Брайан. Весёлые, целующиеся, немного безумные, счастливые. Мужчина внимательно рассматривает фото. Его лицо задумчивое, отстранённое, погружённое в мысли. Всматривается. Вздыхает. Касается. Он не выпускает лист из рук до самой посадки. Сойдя с самолёта, Дэвид подходит к стоящей в терминале мусорной корзине, рвёт лист с фотографиями на кусочки и выбрасывает их. Воспоминания оседают на дне корзины маленькими белыми хлопьями, похожими на невесомые перья с крыльев падшего ангела, соблазнённого коварным дьяволом где-то в небесах. Мужчина разворачивается и идёт получать свой багаж. *** Я просыпаюсь, словно от кошмара. Не помню, что мне снилось, но всё ещё как будто дрожь по всему телу, и сердце колотится учащённо. Пытаюсь отогнать гнетущие мысли прочь. Я не хочу ни с кем общаться, периодически меня бросает в слёзы, я почти не ем и постоянно думаю о Дэвиде. У меня приступ интровертности. Скоро это пройдёт. Скоро опять начнётся учёба в Университете, дни станут похожими один на другой, и только на выходных, в пьяном дурмане, я буду вспоминать о своём разбитом сердце и о своей ответно-безответной любви. «Береги себя, мой мальчик», — доносятся эхом слова Дэвида. Теперь ничего не будет так, как прежде. *** «Люби меня, люби меня, люби меня…» — тихо-тихо, далеко-далеко, невидимой красной нитью по опалённому сердцу. *** (Пять лет спустя) Я отстранённый, не слишком общительный, временами печальный и угрюмый, немного загадочный парень, порой эксцентричный и чудаковатый. Мне 25 и я иду по Рю Сан Марк в свою небольшую парижскую квартирку на пятом этаже в доме номер 17. Со дня нашей последней встречи с Дэвидом прошло много времени, и в моей жизни после него было много событий — приятных и не очень. Тем не менее, как я и предполагал, моя жизнь очень сильно поменялась после нашего с ним расставания. Я больше не провожу время в шумных компаниях едва знакомых друг другу людей. У меня есть пара близких друзей — этого мне достаточно. Я больше не сплю с кем попало. Сейчас я один уже на протяжении шести месяцев, если не считать всё же парочку одноразовых встреч, которые я иногда допускаю в надежде обрести своё личное счастье. Я больше не общаюсь с большинством моих знакомых пятилетней давности. Нам просто не о чем с ними говорить. Я больше не подхожу по вечерам к незнакомцам с просьбой прикурить, когда у меня в кармане целая пачка сигарет. Я вообще сейчас почти не курю. Я больше не рассматриваю свои синяки и ссадины в поисках отдушины самонаказания. Я больше не пытаюсь доказать свою правоту людям, которые не готовы слушать. Нет смысла ломиться в закрытую дверь. Если ты постучал, и тебе не открыли — значит, так тому и быть. Я больше не позволяю себе плакать ночи напролёт из-за какой-то ерунды. Всё, что нас не убивает, преподаёт нам хороший урок. Я больше не бросаюсь словом «навсегда». Всё временно, даже если это тянется бесконечно. Я много чего теперь не делаю из того, что делал прежде. Я больше не надеюсь когда-нибудь встретить Дэвида снова. Скажете, я повзрослел? Это вряд ли. Внутри я всё тот же — блудливый, развращённый, инфантильный и слегка неуравновешенный бунтарь. Это не поменялось, и, пожалуй, уже не поменяется никогда.