Чудные дни

      Часы тикали мерно и монотонно, раздражая уже слух. Иван посмотрел на них с несколько отрешенным видом и выдохнул. Время тянулось до ужаса медленно. Он чуть сжал поднос и пошел дальше в направлении своей же гостиной. Свежезаваренный чай и пара бутербродов для себя из будущего — это довольно странно и до ужаса непривычно.       — Ваня?       Двойник провел в его доме чуть больше суток. За это время он даже не прилег, чтобы поспать, не умывался и практически не ел. Только пил воду, маленькими глотками, явно экономя. Россия не мог не обратить на это внимания. Он ничего не спрашивал, старался никак не давить, но наблюдал и анализировал. И ему совершенно не нравилось то, что он наблюдал.       — Я здесь.       Он обнаружился у книжной полки. Все такой же несколько потерянный и сбитый с толку, он трогал кончиками покрытых ожогами пальцев корешки книг.       — Ты в порядке?       Поставив на столик поднос, Россия приблизился к двойнику. Его уже немного рубило от усталости, но спать он не мог. Ни о каком сне не могло быть и речи, пока происходит нечто подобное.       Новая Российская империя оглянулся к нему. Даже в полутьме, при свете светильника, Иван видел, насколько у него из будущего потухший взгляд.       — Я не знаю. Эти книги... Я так их любил. Они сгорели в ходе взрыва, когда Москву стерли с лица земли. Это было так давно. А теперь я снова могу к ним прикасаться. Было легко смириться с потерей. Но сейчас...       Россия снова испытал его горечь так четко, словно это были его собственные эмоции. Да, его двойнику больно и горько от этих потерь. Он однажды смирился, а сейчас осознал эту потерю.       — Как это случилось? Ну, как ты потерял Москву?       "Как мы ее потеряли" — вернее было сказать, ведь они по сути одно и то же. Или уже нет? Иван не знал этого наверняка, но чувствовал что-то неясное по отношению к двойнику. Неясное, но очень сильное и заполнившее его сердце без остатка.       — Это было похоже на дурной сон. Сейчас я понимаю, насколько глупыми были наши с Америкой поступки. Мы были как два малолетних идиота, мы не замечали, что нас давно уже используют. А вот Китай нас обхитрил. Он стравил нас с Альфредом. Да, Америка сбросил на Москву боеголовку, равно как и я в отместку разнес Вашингтон, а потом и весь Манхеттен. Я безумно об этом жалею. Не только потому, что это было началом конца, но и потому, что мы пошли на поводу у эмоций и буквально растерзали нашу планету Ядерной войной.       Иван снова ощутил чужую горечь.       — И что теперь является твоим сердцем? Ну, нашим сердцем.       Новая Российская империя обернулся к нему всем корпусом. Он был все так же облачен в свои черные синтетические одежды, разве что сапоги снял по настоянию двойника. На его ногах, к слову, виднелись небольшие язвы. Страшно представить, какое именно событие могло их ему оставить.       — Сначала Санкт-Петербург. Но война унесла и его. А потом случилось страшное наводнение, после которого половина Скандинавии ушла под воду. А потом... Боже, как же давно это было.       — Что? — откровенно нервно спросил Иван.       — Наше новое сердце, Иркутск. Столица близ артерии жизни, близ Байкала. Оплот всей страны, всех оставшихся европейцев. Россия стала новой Европой, никто не мог этого ожидать. Этого и не могло быть, если бы Австралия не повторила судьбу Финляндии и Швеции. Когда ледники Антарктиды начали массово таять, весь этот континент просто затопило. То были страшные наводнения. А Евразия была слишком занята Ядерной войной, чтобы сделать хоть что-то для миллионов погибших людей.       Россия ясно ощутил, как по телу пронесся неприятный липкий холодок. Это было слишком страшно вообразить. Вот оно — их будущее, итоги их политики и извечных распрей. Все придет к страшному краху. Никто не выиграет просто потому, что нет победителей на руинах всего мира.       — Эм-м... Ваня, ты поешь.       Нет, Брагинский больше не хотел слушать о будущем. Он смотрел на двойника и понимал, что это — его будущее, то, что с ним станет, и от этой мысли было отвратительно на душе. Было слишком жутко.       — Спасибо, — кивнул Новая Российская империя. — Послушай, я так давно покрылся язвами, ожогами и шрамами. Ты... позволишь мне?       — Что? — не понял Россия.       Он знал одно — сам себе он доверяет, то есть доверяет Новой Российской империи и многое сможет для него сделать. Осталось лишь понять, что же именно нужно его двойнику? Быть может, оно как-то поможет.       — Это...       Двойник коснулся рукой его шарфа, ненавязчиво потянув чуть в сторону и осторожно оголяя шею. Иван посмотрел на его ладонь — на свою ладонь, какой она еще только должна стать. Не хватало пары ногтей, а на мизинце и вовсе не хватало куска плоти.       — Скажи, чего ты хочешь?       — Посмотреть... На тебя... Можно?       Россия выдохнул.       — Да, конечно.       Интересно, а как бы он сам реагировал, если бы увидел себя, допустим, Русским Царством? Совсем молодым, еще с голубыми глазами и невинным взглядом, с золотистыми, еще не побелевшими волосами, и телом, не покрытым шрамами. Было бы ему самому интересно посмотреть на себя прежнего? На себя еще таким живым, таким... чистым. В любом случае, Иван понимал этого Ивана, который пережил и перетерпел намного больше, чем он сам.       Сняв с себя шарф, он почти уверенно стянул с себя немного растянутый свитер. Да, на его теле немало шрамов, но по сравнению с Новой Российской империей, это просто сущий пустяк. Оголив торс, он замер. На его бледной коже проступали старые рубцы, давно зажившие, но не проходящие окончательно с веками. Ожог на плече, от которого он давно отошел — Сталинград, грубый шрам на плече — Бородино. У каждого шрама своя история. У империи их больше, при том выглядят они хуже и почти не заживают. А значит, он не отошел.       Двойник замер, смотря на него с таким невероятным трепетом, что Иван отчего-то раскраснелся. Поразительно — он смущался себя же. Как такое вообще возможно? Это же настолько глупо. Или это нормально? Брагинский не знал, нормально ли это вообще, смущаться своего двойника из будущего.       — Ты... прекрасен.       Нормально оно или нет, но Россия покраснел еще сильнее.       — Ты был таким.       — И я этого не ценил, — кивнул империя. — Я так об этом жалею... Можно прикоснуться к тебе? — он с шумом выдохнул и добавил: — Пожалуйста.       Иван пожал плечами.       — Да, конечно.       Это было очень странно. Империя подошел ближе и провел ладонью по шее Федерации. Лишь в тот миг в его глазах, таких холодный и почти безжизненных, появился хоть какой-то огонек. И смотрел он с таким придыханием, что Иван терялся окончательно. Вернее было бы ныть от жалости, щадя себя из будущего, потерявшего слишком много, но Брагинский отчего-то действовал совершенно иначе. И подался ближе, окончательно сокращая между ними всякое расстояние, а после уверенно взялся за молнию куртки. Империя тут же запаниковал.       — Что ты...       — Тихо, — шепнул ему Иван. — Все хорошо. Это ведь я.       Все ясно. Все настолько плохо, что империя хочет это скрыть. Но кому он еще может довериться, как не самому себе?       — Ладно.       Под черной курткой, от которой настойчиво пахло чем-то отвратительным, откровенно заводским, оказалась водолазка, накрывавшая все тело. Россия не думал. Он тут же избавил двойника от одежды, прекрасно видя, что тот все же желает этого избежать. На тело империи страшно было смотреть. Столько ран — лишений и боли — еще впереди. Вот тут-то Ивану и стало жаль себя. И себя настоящего, которому еще предстоит все это пережить, и того себя, которым он только станет.       — Иди сюда.       Он осторожно обнял его, совершенно не стесняясь изуродованного тела. И империя ему доверился, подался в его объятия и закрыл глаза. Они были одного роста, но Новая Российская империя был почти тощим, таким истощенным, с выпирающими ребрами.       — Мне давно не было так хорошо, — вдруг признался Иван из будущего. — Очень давно. Я так хотел бы вернуться в это время.       И Федерация кивнул:       — Мне жаль.       Ему и правда было жаль, что все так вышло. Жаль себя. Жаль этого Ивана. Интересно, а возможно ли сейчас что-то изменить и сделать все... иначе?