Чудные дни

      Все это походило на какое-то безумие. Иван смотрел фактически на самого себя — искалеченного, убитого горем и потерявшего всякую надежду, — и не понимал, как так вообще вышло, что они оказались в одной постели друг с другом. Империя буквально выцеловывал каждый миллиметр его тела, трогал его с таким трепетом и осторожностью, словно искренне опасаясь навредить. Это было слишком невероятно, чтобы быть правдой. Где вообще заканчивалась одна личность и начиналась другая? Брагинский все меньше ощущал, что они с этим Иваном — одна и та же личность. Нет, они сейчас отдельны, словно две половинки одного целого, которых разлучили. Они тянулись друг к другу всем своим существом, потому что так и только так будет правильно.       — Ваня…       Россия понимал, что чем ближе они становятся, тем слабее терзают Империю все те события, что оставили след на его теле. Возможно, это и неправильно, что они оказались в одной постели обнаженными, но такие мелочи Ивана нисколько не волновали, ведь так он дарил хоть какое-то утешение самому себе.       Империя чуть приподнялся, чтобы посмотреть ему в глаза. Сколько же противоречивых эмоций было в его взгляде. Россия на долю секунды растерялся, не понимая, как вообще надо реагировать на происходящее, но вот Империя снова уткнулся в его шею, целуя старые шрамы на загрубелой бледной коже. Иван закрыл глаза, откровенно наслаждаясь этими ощущениями.       — Ты так прекрасен…       Брагинский едва не задохнулся от собственных эмоций. Никто и никогда не говорил ему таких слов вот так, с придыханием, с неподдельной искренностью и невероятным обожанием. И это было слишком необычно. Он, тот же он, но лишь из будущего, восхищался самим собой, тем, кем он был прежде, без отвратительных ожогов и язв. То будущее, которое ему лишь предстоит, обещало быть ужасным. Неужели это невозможно изменить? Все уже предопределено? Или все можно исправить? Возможно ли, что еще не совсем поздно? Брагинский не знал этого, не имел ни малейшего понятия. Он понимал лишь одно — такого будущего для себя и такого настоящего для империи он точно не хочет. Но как тогда быть? Просто смириться?       От этих мыслей его оторвал Империя, скользнувший ладонью к его паху. Член Ивана, и без того напряженный и немного влажный, вмиг стал крепче. Федерация выдохнул, посмотрев на двойника ошалело, откровенно растерянно и потрясенно.       — Ваня… Черт, что ты…       Все его нутро желало единства с Империей. Объяснение этому Брагинский видел лишь одно — они и так по сути одно и то же, они должны быть едины. Будучи олицетворением Новой Российской империи, второй Иван невозможен без территории и народа, которых он по сути лишен. Именно поэтому его тянет к Федерации, именно поэтому Федерация тянется к нему. Разве может быть вообще иначе?       Империя посмотрел на Ивана таким умоляющим взглядом, что сердце Федерации екнуло.       — Пожалуйста…       Рука прошлась ниже, к промежности, а Россия кивнул и чуть раздвинул ноги. Пусть будет так. Так правильно. Иначе просто нельзя. Как только указательный палец толкнулся в него, Иван выдохнул и откинулся на подушку. У него давно ни с кем не было ничего подобного. Стыдно признаться — влюбленный уже давно и до жестокого безответно, он просто однажды решил, что не нужны ему никакие отношения. И пропади оно все пропадом. Но то, что происходило сейчас… Это не влюбленность, это нечто совершенно иное. Так странно — Ваня никогда не считал, что способен любить сам себя, и от того столь поразительно, что он сразу начал питать к двойнику такую неподдельную нежность. Это ведь тоже Россия, и разница лишь в том, что второй Иван намного больше натерпелся. Брагинский просто не мог его не любить.       Империя начал двигать в нем пальцем, а Федерация отвел взгляд в сторону. Здесь, в его личной спальне, куда он фактически никогда и никого не впускал, хранилась особенная для него фотография еще с сороковых годов минувшего века. На ней были запечатлены тогда еще союзники, победители Второй мировой войны, он сам и Англия. Оба в военной униформе без опознавательных знаков. На этом снимке Артур улыбался, и уже поэтому фото можно было назвать едва ли не уникальным. Иван хорошо помнил тот день.       Они стали близки в первый и последний раз. Керкленд казался невероятно вальяжным и раскрепощенным, и именно он тогда потянулся к Ивану, дабы запечатлеть на его устах поцелуй. Тогда Россия, сильно потрепанный войной, но уверенно стоявший на ногах и прекрасно все понимавший, решил, что имеет право забыться. Все произошло в каком-то генеральском кабинете как раз накануне важной конференции. Англия брал его с остервенением, а Брагинский отдавался и телом, и душой, желая забыться в этих объятиях хоть ненадолго.       Однако едва все закончилось, Артур просто сделал вид, будто и не было ничего. Уже после он поддержал инициативу Америки, после которой началась Холодная война, и мир стал биполярным. Это было своеобразное начало конца, ведь с тех пор их отношения стабильно оставались отвратительными. Англия явно не имел ни малейшего понятия о том, что тот скорый перепих значил для России очень много. Знай бы он о том, как Брагинский относился к нему на самом деле… Не ясно, что бы изменилось и изменилось бы вообще.       На ум вновь пришли слова России из будущего. Империя утверждал, что в его будущем Англии не было. Там он умер. Иван вспомнил взгляд двойника, когда тот увидел Артура. Обернувшись, Иван увидел, что Империя внимательно смотрит на него, не прекращая при этом растягивать его нутро. Его пальцы не ощущались внутри как нечто инородное. Подумать только — они в самом деле как единый организм.       — Ты ведь знаешь, да? — спросил Брагинский, сразу осознав, что империя понимает, о чем он думает. Разумеется, об Англии. Они оба его любят. Вернее, любит Иван из настоящего, а вот Новая Российская империя свою любовь уже потерял. — Ты знаешь?       Второй Россия кивнул.       — Конечно, знаю. Я — это ты. Я тоже все это чувствовал.       Иван сглотнул, узрев горечь в глазах себя из будущего. Стало так искренне жаль и его, и себя. Неужели им не дано быть счастливыми? В любом случае никто не мог лучше понять их обоих, чем они понимали друг друга. Только Федерация мог понять, что пережил Империя, потеряв любовь всей своей жизни. Только Империя понимал, какого это — любить в тайне без всякой надежды на взаимность.       — Мне так жаль, Ваня.       Брагинский сказал это с искренним сожалением. Империя лишь коротко кивнул, вновь уткнувшись в его шею.       — Я знаю. Мне тоже жаль.       Брагинский просто обязан узнать, как в будущем не станет Англии. Возможно, он даже сможет сделать что-либо для того, чтобы это предотвратить. За все минувшие годы он так и не нашел в себе сил хотя бы попробовать признаться ему в своих чувствах. Всегда даже мысли такие отметались как слишком явная глупость. Сейчас же, осознав, что Англии в скором времени вообще не станет, Иван понял, что не хочет больше терять времени.       Наверное, если в его жизни не появился бы его же собственный аналог, который в конкретно данный момент растягивал его, готовя к предстоящему соитию, Брагинский так и не подумал о том, что он может рискнуть. Никто не говорит, что Англия ответил бы взаимностью, но их отношения могли бы хоть немного измениться. Возможно, Артур захотел бы узнать его получше, возможно что-то и поменялось бы.       Империя — это тот, кто так и не решился. У него не осталось ничего, кроме горечи, и это очевидно. Не факт, что историю можно как-то поменять, но станет ли хуже, если Иван все же нарушит эту временную цепь и сделает то, на что не решился бы.       Империя с шумом выдохнул. Его рука немного дрожала, так что Федерация невольно вздрогнул, поняв, что к чему. Рана на руке. Черт его знает, откуда она, но ощущения от нее явно не из приятных. Россия выдохнул, а после мягко отстранил от себя двойника, решив, что этой подготовки уже более чем достаточно. Империя даже не сразу понял, что к чему, но вот он с готовностью кивнул и коснулся собственной плоти, уже вовсю источавшей естественную смазку.       Иван развел ноги пошире, а едва Империя толкнулся в него своим членом, скрестил длинные ноги на его талии, честно стараясь не задевать ран на теле и не причинять боли. Он практически не испытывал боли, лишь небольшой дискомфорт, и это казалось странным совсем недолго. Вот Империя толкнулся один раз, потом второй и третий, и Иван совершенно забылся в своих ощущениях.       Нет, в этом нет ничего неправильного. Они невозможны друг без друга, просто потому что оба они — Россия.       Империя ускорился. Он вздрогнул, когда Федерация случайно задел след от ожога на плече, но даже не подумал остановиться. Его это словно лишь сильнее раззадорило. Он вцепился руками в бедра Ивана, двигаясь резко и даже немного грубо, с той страстью, на которую он, казалось, уже не был способен. Поразительно, но он сам из прошлого смог пробудить в нем жизнь, так что даже захотелось слепо надеяться на то, что все еще будет хорошо. И кто бы мог подумать.       Они не смогли продержаться долго. Первым кончил Федерация, вцепившись в простыни и запрокинув голову, в самом деле позабыв обо всем на свете. Империя продержался немногим больше. Он вышел из двойника и излился на его живот, а сразу после опрокинулся рядом с Иваном, с трудом переводя дыхания.       Федерация сомкнул ноги, ощущая на своей коже теплое семя. Как же это странно — переспать с самим собой… Едва они оба отошли от оргазма, Брагинский посмотрел на Империю, прикрывшего глаза.       — Ты расскажешь мне как умер Англия?       Вновь они вернулись к Керкленду, и это было более чем логично. Империя сглотнул и посмотрел на него.       — Его убил я.       Иван лишь кивнул. Он ожидал, что услышит нечто подобное, а потому был спокоен.       — Расскажи мне, как все было.       Нет, Россия не будет мириться с неизбежным. Он попытается сделать хоть что-то. Хуже, чем уже сложилось в будущем, вряд ли будет.