Обитель сновидений

      Полковник Комитета Государственной Безопасности Марк Абвер прогуливался по сгоревшей стоянке бронетехники, одетый в длинное, черное пальто, его голову покрывала шляпа с широкими полями. Холодный взгляд осматривал останки топливной цистерны. Наступал рассвет, и масштабы разрушения теперь можно было оценить в полной мере. Сжимая в скрюченных пальцах тлеющий бычок, он думал над тем, что же здесь произошло. Повсюду суетились солдаты, мимо него прошлись медики с носилками, на которых лежал его убитый друг, изрешеченный пулями в кровавую кашу. Он был беспринципным человеком, для которого безопасность страны имела первостепенный характер. Но и в то же время довольно авантюрным — всё предпочитал делать сам. Что его в итоге и погубило. — Товарищ полковник, а девка—то живая, оказывается! Мало того, она одна из участниц проекта! — К Абверу подскочил резвый лейтенант, приложив руку к козырьку. — Что с ней? — Нахмурился Абвер. — Пулевое ранение навылет. Ей сильно досталось, но она живая. — Немедленно окажите первую помощь, и доставьте в штаб. У нас с ней намечается интересная беседа.       Свет. Яркий белый свет проник в моё затуманенное сознание. Я открыла глаза, и почему—то сразу стало темнее. Но туман быстро рассеялся, и я обнаружила, что лежу на спине на застеленной белой простынёй кушетке голая по пояс, и в каких—то дурацких чёрных кальсонах на ногах, которые к тому же мне были явно велики. Живот скрывался под широкой белой повязкой. Я попыталась встать, но грубый мужской голос тут же остановил меня. — Лежи и не дёргайся.       Я хотела обернуться на голос, но из этого ничего не вышло — мою голову стягивал металлический обруч, руки были пристёгнуты наручниками к поручням кушетки, грудь усеял ряд резиновых присосок, провода от которых уходили к стойке с какой-то медицинской аппаратурой. Обилие разнообразных датчиков даже испугало меня, но чувствовала я себя хорошо. Зачем все эти провода? Да и палата… Cветлая, чистая, просторная. Даже слишком светлая, слишком чистая и слишком просторная для одного человека. В госпитале таких палат нет. Незнакомца с неприятным голосом, тоже видимо интересовало моё состояние. — Ну что, девка, как себя чувствуешь? — Где Семён? — Прохрипела я. Горло пересохло, жутко хотелось пить. Он, не удостоив меня ответом, негромко постучал в дверь, и в неё зашло, судя голосам, ещё два человека. — Забирайте. — Коротко проговорил незнакомец. Тут он, похоже, повернулся, сидя на стуле, отчего тот заскрипел..       Люди в медицинских халатах и масками на лицах оторвали присоски от моей груди, и накинув на меня плотное белое покрывало, куда—то повезли. Везли меня долго — досчитав до тысячи, я просто стала прислушиваться к фону.       Спустя несколько минут меня завезли в какое—то помещение, сняли наручники, сняли обруч и сняли покрывало, вывезли каталку и без единого слова просто закрыли дверь. Оно больше напоминало тюремную камеру на одного человека — откидывающийся со стены, как на кораблях, узкий шконарь без постельного белья, воняющий дерьмом железный туалет в углу, умывальник рядом с ним, небольшой стол и стул, прикрученный к бетонному полу. Под потолком горела тусклая лампочка. Одно—единственное крохотное окошко, покрытое серой пылью, словно ослепшее от катаракты, едва пропускало солнечный свет.       Это место стало моим домом на... Полгода? Год? Два? Первое время я даже пыталась считать дни, выцарапывая ногтём зарубки на заштукатуренной стене. Я будто попала в вакуум, где время полностью остановилось.       Два раза в день — утром и вечером — через маленькое раздаточное окошко на двери безликий тюремщик выдавал мне поднос с едой, но едой это сложно было назвать. Тарелка чего—то, отдалённо похожего на суп, отдающий гнилью, стакан затхлого чая, и пара небольших кусочков чёрного хлеба. Наедаться этим было крайне тяжело, но выбора не оставалось — приходилось запихивать мерзкую жижу себе в рот, чтобы не умереть с голоду.       Порой в мою голову приходили мысли о самоубийстве — но тут даже повеситься было негде. Тем более, я была уверена, что за мной постоянно наблюдают. Один раз я пыталась разбить голову об стену в истерическом припадке, но ко мне в камеру мгновенно забежали два человека, скрутили, и связали ремнями.       Примерно тогда, когда я перестала считать время, царапая штукатурку, меня начали вызывать на допросы. Человек по фамилии Абвер, как я мельком услышала из его разговора с одним из санитаров, тот самый, с кем я пыталась разговаривать, когда очнулась, регулярно водил меня в маленькую комнатку с одним единственным стулом, и задавал вопросы, записывая ответы в маленький блокнот. Вопросов было очень много. Кто я, что видела, кто убил его товарища на стоянке, куда планировали бежать... Когда я решилась ему рассказать всё, что знаю, в обмен на то, что они прекратят преследовать Семёна, он согласился, не поведя и бровью. Но когда я выложила всю историю целиком, он сначала посмотрел на меня, как на сумасшедшую, и вышел из комнаты, оставив меня в одиночестве. Спустя полчаса—час он зашёл обратно, и без лишних слов начал жестоко избивать меня, проявляя при этом фантастическую изобретательность. Когда я уже лежала на полу в луже крови и пыталась выплюнуть пару выбитых зубов через распухшие губы, меня подхватили под руки «санитары», как я их мысленно прозвала, и отвели обратно в камеру.       С тех пор допросы превратились в сущую пытку — когда я пыталась схитрить или солгать хоть в чём—то, его серые, ледяные, немигающие глаза, словно у коршуна глаза, смотрели на меня, заглядывали мне прямо в душу — и тогда избиение с пристрастием повторялось.       У меня ничего не осталось, кроме воспоминаний. В перерывах между допросами я лежала на кровати, и рыдая в подушку, убеждала себя, что всё должно было быть не так. Я сделала для них всё, рассказала им ВСЁ, но мир отблагодарил меня совсем не так, как я ожидала.       Я не поверила Лене, когда она сказала, что нас никогда не оставят в покое. А она была права. Эта система проглотила меня, пережевала, перемолола — и я не знаю, выплюнет ли ещё. Детская, сопливая наивность растворилась в котле обуревающих меня чувств, когда Абвер сказал, что я никогда отсюда не выберусь. Никогда не увижу Семёна, никогда не погреюсь в лучах солнца, не вдохну свежий воздух, и я обречена сидеть в этой затхлой камере веки вечные. Может, я уже сошла с ума?