never mind

Намджун обещал – Намджун пытался. Дверной звонок разрывается металлическим перезвоном в тот момент, когда пальцы Чихо оглаживают кривоватые английские буквы на чиминовом боку. Чимин выдыхает через рот, щурится от бьющих в окно лучей утреннего солнца и податливо откидывает голову, подставляя шею под обжигающие касания. Над ключицей красуются два красных пятнышка. Именно эти пятнышки почему-то становятся последней пушинкой на спине верблюда – доламывают данные себе сотни дней назад (и вчера – повторно) обещания, и Чихо давит Чимину на плечи, заставляя прогибаться, но в дверь звонят снова. Настойчиво, надоедливо, и противная трель не сулит ничего хорошего. Гремя ключами под аккомпанемент звонка, Чихо искренне надеется, что на натянутых впопыхах домашних штанах нет слишком явных пятен. На пороге оказывается Намджун – хмурый, всколоченный, с мерзким ароматом перегара. Намджун продирает пальцами спутанные волосы и безо всякого приветствия спрашивает: – Мелкий у тебя? Чихо неуверенно мычит и чешет голое плечо. Намджун неловко топчется на пороге и добавляет: – Вы вроде вместе уходили. – А что такое? – ответить вопросом на вопрос – примитивная уловка, но какая же действенная. – Да волнуюсь просто, – вздыхает Намджун и, выглядывая что-то за спиной Чихо, уточняет: – Так у тебя его нет? Чихо неопределенно дергает головой, так что не понять – утверждение это или отрицание. И вообще. Какого черта он робеет? Намджун все еще маячит в дверном проеме, не решаясь зайти внутрь, но и к себе, видимо, не торопится. Он жует губу, раздумывая, что бы такого спросить еще, и Чихо уже собирается вежливо (или не очень) вытолкать его вон, когда: – Ой. Привет, хен, – доносится от дверей спальни. Чимин довольно потягивается и приветливо машет Намджуну рукой; даже в полумраке коридора «never mind» четко выделяется на смуглой чиминовой коже (как и те два злосчастных засоса над ключицей – или Чихо кажется?) Будто не замечая, что хен выпал в осадок, Чимин проходит по коридору и с радостным возгласом поднимает с пола то, что так старательно пытался рассмотреть Намджун. – Так вот где она, – приговаривает Чимин, отряхивая майку, которую сам же вчера швырнул на пол, и напяливает ее на себя. Он еще пару мгновений задерживается перед зеркалом и юркает на кухню как ни в чем не бывало. Спасибо, хоть трусы додумался надеть. Лицо Намджуна выражает что-то вроде «так, блять», но Чихо качает головой и резко захлопывает дверь. У него уже есть головная боль, спасибо – вон, гремит чем-то на кухне, напевая что-то слащавое себе под нос. – У тебя ужасный бардак, – заявляет Чимин, нырнув с головой в нижний ящик с посудой. Он пыхтит и, кажется, ругается сквозь зубы, когда выуживает большую неуклюжую сковородку – Чихо даже и не подозревал, что у него, оказывается, есть такая. Чимин сдувает с нее пыль, протирает краешком футболки и, встретив вопросительный взгляд, возмущается: – Что? Я жрать хочу. Жрать так жрать – Чихо нашаривает на подоконнике смятую пачку сигарет, пока Чимин суетится за его спиной. В распахнутое окно врывается промозглый сырой воздух – неприветливое утро щедро раздает свои объятия. В какой-то степени Чимин и прав, потому что у Чихо действительно ужасный бардак – дома, в голове и мыслях. А Чимин распоряжается кухонной утварью так, будто живет здесь дольше, чем хозяин квартиры – уверенно и с присущей ему нагловатостью, не забывая комментировать вслух каждую деталь. – Намджун-хен и то аккуратней с посудой обходится. – Намджун ей пользуется раз в пятилетку. – Ты тоже. Пыли куча. Ты ею питаешься, что ли? – С тобой поделиться забыл. – Ну Чихо. – Хен, Чимин. Хен, – и, когда Чимин презрительно фыркает, Чихо отчего-то добавляет: – Не борзей, мелкий. Чимин отворачивается от дощечки, на которой пытается соорудить что-то вроде бутербродов, и смешно надувает губы. Его гнусавое жалобное «ну Чихо» сливается в одно слово, но Чимин выдерживает пристальный взгляд и все-таки добавляет «хен», не забыв при этом высунуть длинный язык. Ребенок ребенком – а еще у него шикарное тело, он красиво стонет, соблазнительно улыбается и визгливо смеется, когда получает шлепок по обтянутой черными боксерами заднице. – Как насчет одеться? – предлагает Чихо, наблюдая за отражением Чимина в грязном окне. Чимин хитро щурится. – Как насчет ловить момент и получать удовольствие? Чихо хрипло смеется и затягивается от души; белые клубы дыма почти сливаются с грязно-серым небом. – Где Намджун только тебя такого испорченного откопал? При упоминании Намджуна Чимин явно приунывает, – если бы он был щенком, у него бы наверняка опустились уши и хвост, – но уже через секунду снова задорно скалится: – Нигде. Я сам испортился. – Бесстыжий. – Есть немного, – соглашается Чимин и ставит тарелки на стол. Бесстыжий, домашний и ужасно красивый; зато когда Чихо цепляет его подбородок пальцами, притягивает к себе, этот бесстыжий смущенно (!) моргает и смотрит почти так же, как тогда, в тот далекий холодный день, когда он не был ни бесстыжим, ни нахальным, а всего лишь пухлощеким неуверенным пацаном. Ужасно давно. – Ну Чихо, – Чимин брыкается и вжимает голову в плечи, – я правда очень жрать хочу. «Нучихо» отвешивает Чимину подзатыльник и с сожалением раздавливает последнюю сигарету в разбитой кружке, что вместо пепельницы. Омлет получается на удивление вкусным, а бутерброды – относительно ровными и аккуратными. Чимин уплетает нехитрый завтрак за обе щеки – по нему совсем и не скажешь, что этот пацан не далее, как вчера от души заливался алкоголем, преступно мешая все без разбору. В отличие от Чихо – голова противно начинает гудеть, зудящая боль подступает на мягких лапах, а следом за ней – слабое подобие тревоги? стыда? сожаления? Чихо наблюдает за Чимином тайком, думая, что тот не видит, но Чимин закусывает губу так задорно, что сомнений быть не может: уж он-то о случившемся не жалеет. Ни капельки. – И как тебе удается держаться таким молодцом, – ворчит Чихо, когда Чимин шустро управляется со своей порцией. Чимин смеется, закидывает посуду в мойку и усаживается на стол. Грызет невесть-где найденное яблоко и гнусавит «нучихо» почти жалобно, когда Чихо выразительно кивает на гору грязной посуды. – Совсем оборзела мелюзга, – ругается Чихо. – Я готовил, – Чимин пожимает плечами и болтает ногами под столом, наблюдая, как Чихо картинно фэйспалмит и берется за губку. А глаза у Чимина, оказывается, очень красивые – блестящие, с выразительной черной линией вокруг радужки; взгляд доверчивый и полный веселья. Бесстыжий. И казалось бы – вчера достиг самого дна, свалился-провалился с грохотом, game over со всеми прелестями и взрывающимися иконками-бомбочками. Чимин ерзает на столе и прицельно попадает огрызком в мусорку под окном. Просовывает ладони под задницу, потому что сидеть на столешнице твердо и немного холодно, внимательно наблюдает за каждым движением Чихо и серьезнеет, когда вода в кране перестает шуметь, а Чихо подходит ближе. Оказывается, еще есть куда падать? – Холодно, – Чимин чуть ежится, когда Чихо проводит мокрыми пальцами по красным пятнышками над ключицей; капли очерчивают блестящие дорожки и теряются за воротом испачканной пылью и нечестивыми белыми пятнами майки. Когда Чихо просовывает мокрые ладони под ткань, Чимин дергается, упирается руками в чужие голые плечи, будто играясь, вот только по тому, как чуть раздвигаются чиминовы ноги, совершенно очевидно: игры далеко не детские. Чимин выдыхает ртом и накрывает чужие ладони через ткань своими. Почему-то острой иголкой оживает чувство дежавю, только вчера на кухне было пусто, зато горел неверный желтый свет. Чимин смотрит честно и прямо, словно спрашивая – что за хуйню придумал «нучихо» себе на этот раз, когда вроде бы все позади, и каждый дорвался, чего хотел – а вроде теперь хочется больше. У Чимина очень горячие ладошки, пусть и некрасивые и по-детски пухлые слегка; да и сам он весь с утра раскаленный, словно печка, а от того – еще более чувствительный и отзывчивый. А еще – бесстыжий: Чимина не смущает ни отсутствие занавесок на окнах, ни надрывающийся в спальне телефон, ни то, что заниматься сексом на узкой холодной столешнице не очень-то и удобно. Чимин стонет даже пошлее и развязнее, чем когда пьяный, и это немного странно, но по-своему офигенно. Заданного неторопливого ритма хватает до последнего, и Чимин кончает с почти жалобным всхлипом, когда на его шее появляется третье красное пятно. С другой стороны – наверное, для симметрии, мрачно шутит про себя Чихо. – Как я в ней домой пойду, – задумчиво гудит Чимин позже, вертя в руках окончательно испорченную майку. Он топчется в дверях спальни и тянет свое «нучихо», пока Чихо переодевается во что-то мало-мальски приличное. Чихо бросает быстрый взгляд на чиминов телефон – там мигает «Намджун-хен», четыре пропущенных. Чимин за спиной сопит и ждет – а дожидается того, что ему в лицо прилетает зеленой футболкой самого Чихо. – Оставайся пока. Постираешься и пойдешь, – говорит Чихо, пока где-то на самой глухой периферии мозга все заходится криком, что он совершает ошибку – ужасную, глупую, из разряда тех, о которых не знаешь: жалеть или нет. Чихо еще не знает, что с этих слов Чимина – по-своему нахального, очаровательно дерзкого и бесстыжего – станет в его жизни катастрофически много, а гнусавое «нучихо» будет преследовать его почти по пятам. Не знает, но догадывается. Чимин волочится за ним везде – и в тот день, и в каждый из последующих. И вроде бы вот он, под руками – бери и делай, что хочется (а хочется Чихо много и неприлично), а вроде и выскальзывает из ладоней и снова вертится рядом, игнорируя смешки и осуждающие взгляды старших. А Чихо выть хочется – ну он-то в чем виноват? Хотя в целом ведь ничего не меняется. Только Намджун злится больше обычного и чаще предлагает подвезти Чимина домой. Только Чимин чаще отказывается и проводит в студии Чихо дни, а иногда и ночи. И теперь он уже не кажется настолько хорошим, чтобы не трахать его прямо там на симпатичном кожаном диванчике. Идеально испорченный – просто в самый раз. А что дальше? Как вообще обозвать то, что между ними происходит? Они трахаются. Честно, но недостаточно. А еще вульгарно и неоковырно-грубо – слово кажется каким-то недостойным красивого классного бесстыжего Чимина, и Чихо прогоняет его из головы вон. Они спят вместе. Эвфемизмы – это круто, но так и правда больше походит на правду. Чимина из чиховской квартиры не выпнуть, и несколько раз он действительно оставался ночевать, а утром вскакивал за полчаса до будильника, пытался бесшумно собираться, а в итоге с воплями «я на учебу» шумно прощался и сваливал, перебудив половину соседей. А потом скребся в дверь студии – сам или с Намджуном, или с Чихуном или еще с кем-нибудь, и снова просиживал у Чихо целые сутки, и по кругу, и по кругу, и по кругу. Чимина так много, что происходящее между ними начинает покрываться липкой пленкой ответственности – а вот это уже не смешно. Чихо старается не думать об этом, когда Чимин под ним стонет и впивается пальцами в кожаную обивку того_самого_дивана. Чертова мебель скрипит нещадно; такое чувство, будто звуки эти слышно даже за надежно запертой на ключ дверью. Чимин как-то жалобно всхлипывает и почти ложится на диван грудью, сжимая между пальцами кожу и подаваясь задницей назад. Взору Чихо открывается затылок с взлохмаченными вихрами шоколадных волос и смуглая спина, покрытая тонким слоем пота; на боку виднеется окончание черной буквы «D». Never mind, но как-то не получается. Чимин дрожит, его ладони то и дело соскальзывают с гладкой обивки, и Чихо уверен – если бы он не придерживал Чимина за бедра, то тот бы точно свалился и расплылся по дивану безвольной медузкой, позволяя с собой делать все, что угодно. Впрочем, Чимин разрешает и так. Например, когда с его губ срывается слишком громкий стон, Чимин не сопротивляется ни капли, когда его тянут назад и чужая ладонь зажимает по-блядски приоткрытый рот. В этом есть толика здравого смысла – в дверь все могут постучаться в любой момент, а о том, что он трахает хорошенького Чимина прямо в студии, Чихо распространяться совсем не хочется. Он вкладывает в толчки бедер какую-то особую злость, но Чимин стонет в ладонь приглушенно, прогибаясь, поддаваясь, перевирая обстоятельства себе на пользу, так что даже и не поймешь, кто из них тут ведомый. Чимин гремит ремнем джинс, пока Чихо выбрасывает в мусорку использованный презерватив; туда же летят испачканные салфетки. На часах десять утра. Десять, мать его, утра. – Я зайду сегодня? – голос Чимина звучит приглушенно, когда он натягивает собственную майку и умудряется в ней запутаться. Он спрашивает в своей привычной утверждающей манере, так что просящих ноток почти нет. – У меня дела, – отрезает Чихо, ощущая в груди разгорающуюся невесть от чего злость. Дел, разумеется, никаких нет и в помине. Чимин не обращает на грубость никакого внимания. – Когда освободишься? – Завтра. – Нучихо, – Чимин присаживается на край диванчика и спокойно шнурует кроссовки. – Нучимин, – передразнивает Чихо, сверяясь со временем. Вот-вот должен появиться клиент, а еще обещали нагрянуть Намджун и компания, так что Чимина, по которому уж точно видно, не мешало бы куда-то сплавить. Но тот подхватывает брошенную на пол ветровку – сегодня на улице холодно – и, помахав Чихо рукой, уходит. Только после хлопка двери Чихо задумывается: а зачем Чимин вообще приходил? Телефон на столе оживает вибрацией. Уведомление гласит: «До встречи» – и куча дебильных смайликов. Чихо удаляет сообщение, не читая, и ругается сквозь зубы. После обеда неожиданно объявляется Тэиль – зовет бухать в честь чего-то там, не суть важно, но Чихо почему-то хватается за это предложение как за спасительную соломинку. Напиваться по-свински в его планах точно не было, но тем не менее поздним вечером Чихо выкатывается из кабака на едва стоящих ногах. По дороге домой он успевает немного протрезветь; на свежем воздухе хмель немного выветривается из головы, но внутри черепной коробки все еще стоит отвратительный гул от затхлой атмосферы и громких криков. В подъезде уже которую неделю стоит кромешная темнота, а единственный источник освещения – фонарь с улицы; желтые пятна света неровно дрожат на грязном заплеванном бетоне. Чихо нашаривает ключи еще на лестничном пролете (лифт приказал долго жить месяц назад), и только когда ступает на последнюю ступеньку, замечает скорчившийся темный силуэт у своей двери. Чимин сидит на своей сумке, обхватив руками колени; когда он поднимает голову, его глаза влажно блестят в темноте. А Чихо почему-то (в очередной раз) чувствует себя мудаком. – Давно тут? – тупо спрашивает он после неловкого молчания. Чимин кивает. Картинка перед глазами Чихо чуть едет, так что он опирается о стену, пытаясь сконцентрировать взгляд. Результат у стараний сомнительный, но Чихо разглядывает край торчащего из чиминовой сумки учебника. – Ты со школы что ли? – удивляется Чихо. Чимин хмуро смотрит снизу вверх и хмыкает. – Спасибо, конечно, но я на втором курсе так-то. – Ясно. Охуеть поговорили. Они все так и стоят на площадке, пока Чимин не поднимается и не отряхивает сумку. Он легонько трогает Чихо за плечо, и в темноте не разобрать, сколько укоризненности плещется в его взгляде. – Может, пустишь меня? Чихо спохватывается, гремит ключами и пускает обоих в теплый уют квартиры; после промозглого подъезда желтый свет на кухне кажется почти раем. Чиминова сумка летит куда-то под тумбочку; сам он беззаботно стаскивает кроссовки, пока Чихо не ловит его за рукав ветровки. Чимин хлопает ресницами непонимающе, когда Чихо тянет его на себя, но подходит мелкими шажочками и позволяет упереться лбом себе в плечо. Для этого Чихо приходится сгибаться в три погибели, но Чимин очень теплый, от него слабо пахнет табаком (курил, гаденыш) и чем-то домашним, и стоять с ним вот так – очень даже приятно. – Нучихо, – смеется Чимин тихо и переминается с ноги на ногу. – Я жрать хочу. – Опять? – в голосе Чихо чувствуется пьяное веселье, но Чимин добродушно ворчит что-то про «полдня в подъезде» и «упрямого мудака» и настаивает на мытье рук и приготовлении ужина. Чимин – та еще заноза в заднице, упрямый, мелкий, и противный, но его визгливый смех разносится по кухне очень кстати, а Чихо становится спокойно и уютно. И в кои-то веки все кажется наконец-то правильным.