Violence Fetish

Герант опустил окровавленный кулак. А что если этот удар сломает границу? Если Вельскуд больше не будет так терпим к отсутствующему рейнджеру и не задумываясь возьмет то, что хочет - пророка? Нет, этого золотой дракон не может допустить. Он выполнит любое желание рыцаря, сделает все, чтобы исполнить свой долг. - Я сделаю все, чтобы защитить пророка. - повторил он вслух свои мысли. Голос рейнджера разрезал тишину, повисшую в подземелье, он звучал тихо, но уверенно и твердо. Это не были пустые слова, дракон знал цену и был готов ее заплатить. Вельскуд удивленно глянул на гордого стража, не сумев сдержать восхищенного вздоха. Какая сила.. Тем соблазнительнее перспектива сломать это гордое создание Алтеи. Апостол, вернув голосу ноты уверенности, сделал шаг по направлению к замершему на месте дракону: - Помни о своем долге, Герант. - Вельскуд поровнялся с уже ровно дышавшим стражем мира живых, не спуская восхищенного и потрясенного взгляда с золотого дракона. Ковер под спиной был куда приятнее, чем стена. Теперь близость пророка, парящего совсем рядом, просто обязывала золотого дракона держать эмоции при себе. Рыцарь Келлона избавил Геранта от остатков нательной рубашки, нависая над ним и почти неощутимо касаясь губами шеи. Дракон слепо поморщился, когда вес Вельскуда, пусть и частично, надавил на его грудь. Прикосновения рыцаря Келлона теперь казались совершенно другими, и Герант сразу же уловил разницу. Негодование в душе и желание защититься постепенно отступало на второй план, улетучивалось с каждым новым осторожным поцелуем. Золотому дракону на секунду показалось, что в ненавистном сейчас образе бывшего лучшего друга он мысленно увидел старого Вельскуда. Того самого угрюмого и молчаливого капитана гвардии и самого важного для него человека..Вельскуд, что же ты сделал с собой? Рейнджер плотнее вжался в пол, терпя поцелуй в губы. Гнев сменился на милость? Почему? С каждым прикосновением страж чувствовал изменение в настроении черного рыцаря. Губы его, что прежде нещадно терзали кожу, теперь едва касались ее, сухие пальцы пробегались по оголенной груди, по выпиравшим ребрам золотого, даря странное и невнятное ощущение защищенности. Как может он чувствовать защищенность в лапах зверя, что мучил и истязал его столь долго? Череда бережных поцелуев перешла на раскрасневшиеся ключицы, вынуждая Геранта прогнуться и тихо застонать. Лицо рейнджера побагровело, а тело прогнулось, соприкасаясь грудью с холодом ткани рубашки черного рыцаря. Этот стон.. Он был не стоном боли или мольбой о помощи. Он был стоном удовольствия.. Голова рыцаря шла кругом. Что он вытворяет? Почему руки, что несколько минут назад были готовы сомкнуться на тонкой шее рейнджера, отказываются причинять ему боль? Теплое тело под рыцарем Келлона изогнулось под гнетом непривычной для апостола нежности, губы его вновь принялись изучать шею постепенно расслабляющегося, обмякающего в его руках Геранта. Каждая клеточка, каждый миллиметр кожи ощущали на себе умелые и невесомые касания рыцаря Келлона. Внутри Вельскуда мир словно перевернулся с ног на голову, руки проскальзывали по груди с чередой алых следов, задевая чувствительные участки сосков и заставляя Геранта изгибаться и закусывать потрескавшиеся губы. Горящие глаза бывшего капитана были прикованы к пунцовому румянцу, к гладкой упругой коже, источавшей удивительный и теплый аромат, доселе неведомый рыцарю Келлона. Вельскуд принюхался, проводя языком по выпирающим костям ключиц, так же почти посиневшим от недавнего безумства. Запах желания. . Ответная реакция Геранта могла означать лишь одно - апостол сумел вернуть рейнджера в подчинение, но теперь желание причинять боль прекрасному созданию ушло, осталось лишь тянущее ощущение какой-то тоски, невосполнености. Словно только бережность, с которой рыцарь ласкал своего лучшего друга, могла что-то вернуть, воскресить в погибшей душе. Губы опускались все ниже, покрывая грудь по-прежнему постанывающего золотого дракона чередой торопливых поцелуев. Голос Геранта дурманил сознание, заставлял кончики пальцев, проходящих по рельефу мышц пресса, бережно скользить по каждой бороздке, особенно осторожно касаясь мест укусов и багровых кровоподтеков. Мужчина выдохнул, сгорая от ненависти к самому себе, опускаясь все ниже и щекоча длинными прядями нежную кожу. - Вель..Вельскуд.. - голос золотого дракона дрожал, вторя телу, что реагировало на любое проявление внимания рыцаря Келлона. Губы Вельскуда сомкнулись на соске теряющего самообладание рейнджера. Только не это. Боль, унижение - что угодно, но не ласка. Сколько еще истерзанное тело может сопротивляться подобному? Сколько еще выдержит гордость Геранта? Ни сколько. Она уже трещала по швам, отзываясь в душе пульсацией тепла, что разливалось по груди и проникало внутрь. Язык апостола был горячим и влажным, кожа розоватого соска натянулась и сморщилась, становясь совсем твердой. Чувствительность усилилась, когда рыцарь позволил себе вольность в виде укуса, чем вырвал из груди краснеющего дракона практически крик удовольствия, но после, будто бы извиняясь, размашисто зализал покраснение языком и перешел к другому соску, оставив влажную кожу на растерзание холоду. Контраст температур брал свое. Тело, зажатое меж двух полюсов, реагировало, а плоть против воли наливалась кровью. Странное и неведомое чувство возбуждения прокрадывалось по низу живота рейнджера, грудь же захлебывалась частыми вздохами и стонами. Руки сжали ковер, избегая опасного желания схватиться за такое близкое и теплое тело рыцаря Келлона, что сползал все ниже, языком изучая кубики пресса, напрягавшиеся от каждого касания. Герант вновь закусил губу в бесполезной попытке вернуть рассудку хладнокровие. Тело и душа переставали слушатся, а с губ все чаще слетало имя мучителя. Зачем он зовет его? Сколько раз он повторил это имя, что оседало на языке терпким вкусом болезненного удовольствия? Сколько? Какая разница..