На ночь глядя

Я всегда знала, что мои родители не являются моими биологическими мамой и папой. Понятия не имею, откуда эти сведения выползли, сколько мне было лет на тот момент, и как отнеслись к этому факту раскрытия истины сами взрослые. Всю сознательную, да и несознательную, жизнь атмосфера любви и согласия окружала девочку Кристину, то бишь, меня. Поэтому никакой ущербности за собой я и не ощущала, считая маму и папу лучшими на всем белом свете. Ни за что бы их не променяла на тех, кто бросил меня совсем крохой в мусорный бак, засунув в обычный полиэтиленовый пакет. На мое счастье старший сын Артура Клэвера Йохан, пытавшийся выудить бездомного кота за хвост из кучи мусора, услышал плач младенца и не растерялся, несмотря на свои неполные восемь лет. Меня спасли, а семейство Клэвер сочло это знаком свыше и удочерило «помоечную малютку». Сьюзен всегда мечтала о дочери, но Бог дал ей двух сыновей, а на том решил и закончить. Мое появление пришлось весьма кстати, как видите. Я получила новое имя, а возможно, я просто его получила, потому что настоящих родителей так и не нашли, и неизвестно, как они меня… эм, обозначали. О тело полугодовалой девочки эти мрази тушили сигареты, явно морили голодом, оставили на память вагон и маленькую тележку синяков разного калибра. В общем, еще не осознавая всей выгодности своего положения по сравнению с темным прошлым, я очутилась в семье банкира. Просторная квартира, всегда свежие овощи и фрукты, красивая и аккуратная одежда, игрушки, неподдельная забота новых родителей – о чем еще можно мечтать маленькому ребенку. Правда, мечтать я начала лет эдак только с четырех, ну да неважно. Так уж повелось, что Йохан, мой самый настоящий спаситель, маленький герой, с того самого дня, когда я появилась в семье, стал своего рода ангелом-хранителем для своей сестрички. Он оберегал меня от темноты комнаты, когда я чуть подросла, бездомных злобных собак, мальчишек, что вечно пытаются обидеть беззащитную девочку, засовывая ей за шиворот майских жуков. Йохан не позволял мне есть мороженое в огромных количествах, кутал в свою куртку, если мы попадали под дождь, переносил через лужи и целовал разбитые коленки, которые сразу же заживали (по крайней мере, болели они и вправду меньше). Мой старший брат, мой любимый братишка… Где ты сейчас? С кем? Нашел ли счастье, которое искал? Но об этом чуть позже. Мне больно об этом говорить. Все еще очень больно. Кроме Йохана, как вы, разумеется, догадались, у меня есть еще один брат, тоже старший. Микки было пять, когда розовая кроватка для маленькой Кристины была установлена в его комнате, а самого «мужичка» пересилили к Йохану. И этот факт на долгие годы внес некоторый разлад во взаимоотношения младшего отпрыска с родителями, меня же Микки попросту возненавидел. Ну или я думала так. А может, так оно и было до какого-то момента. Уже в пять лет он, мальчик, родившийся тогда, когда родители мечтали о девочке, ушел в тень, как ему казалось. Внимания ему стали уделять значительно меньше как родители, так и Йохан, частенько игравший со мной. Его больше не считали самым маленьким, а значит, ушла часть привилегий, а взамен появилась ответственность. Гром среди ясного неба. Между нами царило молчаливое соглашение: при родителях и Йохане вести себя нейтрально, когда их нет – война. Мне четыре, ему уже почти девять – я засунута в шкаф за то, что случайно сломала его вертолет. Мне семь, ему двенадцать – его школьные тетради разрисованы во имя мести за съеденную шоколадку, подаренную мне подружкой. Мне десять, ему пятнадцать – я снова в шкафу, а Микки нашел интересное видео и не собирается мне его показывать. Я догадываюсь, что это не то кино, просмотр которого одобрил бы папа (одобрил бы, это его была кассета, но сделал бы это несколько позже, скажем, через пару лет). Микки без проса пьет коньяк из бара, а я рисую маминой помадой и, примеряя ее платье, случайно рву молнию – компромат друг на друга собирается тщательно, копится, но не используется без крайней необходимости. Мы не хотим разочаровывать родителей, мы не хотим, чтобы Йохан считал нас маленькими, глупыми и совершенно несносными. Его мнение – едва ли не самое важное, что нас оберегает от открытого ведения боевых действий. На самом-то деле, спустя много лет я понимаю, что никакая это была не война. Старшие братья частенько обижают младших сестер, шутя в какой-то степени, забавляясь ситуацией. Девочки, развиваясь все же быстрее мальчиков, даже если разница в возрасте три-четыре-пять лет, ведут себя агрессивно, еще больше веселя «злейшего врага», но моменты мирного сосуществования все-таки возможны. Редко, но мы играли вдвоем на приставке, посмеивались над папой, который никак не мог найти свои ключи, положив их в нагрудный карман рубашки, вместе с мамой пекли пирожки, умудряясь не ссориться. Это были чудные часы, которые почему-то всегда заканчивались моими слезами и воплями, ругательствами Микки, что я «тупая курица» и т.д. Неизменными оставались мои отношения с Йоханом – всегда очень теплые, подобные солнечным лучикам. Я не стеснялась признаться ему в боязни темноты, а он, лукавя, конечно, говорил, что сам ее побаивается, поэтому каждый вечер перед сном, он заходил ко мне в комнату, рассказывал сказку, которую я не переставала выпрашивать, даже научившись отлично читать, обнимал меня крепко-крепко и целовал в макушку. Сильный, храбрый, уже совсем взрослый – навечно герой в моем сердце. Никакая темнота меня не страшила, никакие колдуны за мной бы не пришли , ведь Йохан спас бы меня. Непременно. Вот мне уже десять, я и не боюсь ничего, в самом деле, но все еще требую сказку и поцелуй в макушку – светлая традиция, которую нельзя нарушать. Увы, всему приходит конец. Однажды Йохан поссорился с отцом. Они кричали друг на друга, чего раньше никогда ни один из них себе не позволял, горячо о чем-то спорили и все никак не могли успокоиться. Мама плакала, умоляла их прекратить, но тщетно. В тот вечер Йохан не явился ко мне, чтобы рассказать сказку. Волшебное время закончилось. Безвозвратно пропало. Мой старший братик ушел из дома, не взяв с собой ничего, и больше там не появлялся. Сердце маленькой девочки, полное преданности, нежности и чистой, абсолютно невинной любви, разбилось. Я замкнулась в себе, отгородилась от окружающего мира, не подпускала никого, злобно огрызаясь на каждую нейтральную фразу. Я ненавидела этот мир. И не я одна. Страдали все: мать, смахивая слезы и вымученно улыбаясь, отец, поседевший за одну ночь, а главное, Микки, пропадавший теперь днями напролет, черт знает где, пахнущий дымом сигарет и не скрывающий, что он пьян, что плюет он на мнение окружающих. Каждый по-своему ожесточился, окаменел, но мы, я и Микки, чувствовали себя просто брошенными, преданными самым дорогим человеком.