Как мотыльки

В комнате были слышны робкие всхлипы. Италия плакался в рубашку своего любимого, которым он так дорожил. Через какое-то время он перестал плакать, и, зажав рубашку в руках, сидел на коленях, безмолвно о чем-то думая. Было слышно, как тикают часы, стрелки неумолимо отстукивали время. Приближалось время обеда, но Феле совсем не хотелось есть. В горле застрял комок боли, не дававший даже плакать. Все тело отяжелело, а ноги, словно стали ватными, было трудно пошевелиться. В его руках все также была вещь Людвига, единственное, что от него осталось. Итальянец перевел взгляд на часы, не поворачивая головы. Время шло так медленно, так мучительно. Вокруг все расплылось, завертелось, и Венециано провалился в глубокий сон. …Итальянец очнулся ближе к вечеру. Открыв глаза, он понял, что лежал на полу, на той самой рубашке. Солнце только заходило за горизонт. Он отправился на кухню. Молча поел пасты, выпил капучино и подошел к окну, рассматривая заходящее солнце. Кровавые лучи окрашивали пушистые облака в алый цвет. Затем он окинул взглядом улицу, бар, в котором Дойцу частенько засиживал. Венециано долго стоял у окна, вглядываясь в уличное пространство… «а вдруг Германия пройдет там? Хоть краешком глаза его увижу.» Но немца не было видно, его нигде не было. Фелечиано не отпускал рубашку ни на секунду, все это время она была у него в руках, а время от времени он утыкался туда носиком, вдыхая воздух, пропитанный телом немца. Прислоняясь к рубашке, Варгас шептал что-то туда, наверное, повторял, что любит Людвига, вот только никому это уже не нужно. Он не мог смириться, не мог понять, что его самый любимый человек ушел из его жизни. Они были как мотыльки: держались вместе и летели сквозь ночной мрак навстречу свету, но один из них обжегся об эту любовь, потеряв свои крылья, надежды, мечты… «Не правда все это. Это просто мой кошмар, вот и все. Я сейчас проснусь. Он разбудит меня, целуя в шею…или крича, что я уже очень долго сплю. А я его обниму и только обрадуюсь тому, что проснулся.» Время шло все также медленно, небо потемнело, стали видны крупицы звезд. Они мерцали, переливались, делая темное небо чуть светлее. Италия опять заплакал, глядя на эту красоту. Он, наконец, понял, что это не сон, что он действительно остался один. Ему больше не придется греться в объятиях немца, делать вид, что сопротивляется, когда тот кидал его на кровать и начинал раздевать его, а потом отдаваться в нежный плен. Хрупкий парень не заглянет блондину в глаза, не увидит там искорку страсти. Он действительно ушел. Его больше нет, он не придет. Юноша прошелся по комнатам, в которых когда-то было уютно и тепло. В ванной, в стаканчике для зубных щеток, стояла всего одна одинокая щетка. Пропали мужские парфюмы, бритва, украшающие полки. На кухне больше не стояли алюминиевые банки пива. Тонкие пальцы дрожащих рук касались мест, где когда-то лежали вещи возлюбленного. Робко дотрагиваясь до этих мест, Венециано водил там рукой, словно вспоминая их, чувствуя и оценивая потерю. Перед ним начали мелькать образы. Он увидел день, когда Людвиг сильно разозлился на Фелю, за то, что тот подарил ему много красных вещей: красное полотенце, красный халат, красную открытку с надписью «I Love You». В тот день Дойцу не сдержался. Итальянец видел именно тот момент, когда немец начал горячо целовать перепугавшегося парня. Венециано в одном белье и рубашке сидел, раздвинув ноги на столе, в объятиях сильных рук Людвига, верх которого уже был снят. Его майка и камуфляжная куртка валялись на полу. Он прижимал Италии. Все плотнее к себе, пытаясь срастить его с собой. Его язык заходил глубоко в рот Италии. В нем кипела страсть. Итальянец протер глаза ,и сцена на столе рассеялась. Снова потекли слезы. Казалось, с каждым часом в них примешивался какой-то яд, и выплакивать всю горечь было все больнее. В глазах уже щипало, кислота разъедала его лицо, его сердце, его душу. В голове он слышал шепот Людвига «Италия, я люблю тебя».