Четыре жизни

Боже, что я тогда чувствовал. Я просто хотел умереть. На это у меня было множество причин. Первая и самая примитивная, никак не касающаяся моих внутренних переживаний, - это боль. Боль во всем теле. Я не мог пошевелить ногами, не мог сесть нормально. Каждое движение словно рассекало меня, разрывало мое тело на маленькие кусочки. Я кричал от адской боли. Таблетки, которыми меня пичкали врачи, плохо помогали. Я просыпался и кричал, и меня снова уводили в искусственную кому. Так прошли три, а может, и четыре месяца, не помню. Мне это все показалось очень длинным, наполненным только агонией и страданием днем. Мое физическое состояние было ужасно. Я сбросил двадцать пять килограммов и был похож на живой скелет. Ну или на мертвый, потому что я практически не двигался, а только лежал на кровати, стараясь делать как можно меньше движений. Ноги... Это было самое ужасное. Даже легкое, едва ощутимое для обычного человека прикосновение к моим ступням вызывало дикий приступ боли, и я загибался, шипел, рычал от этого. Я даже не знаю, с чем сравнить это состояние. Наверно, больше всего подойдет раскаленное до красна железо к живому мясу или электрический разряд медузы. Не очень веселые шутки. Позже стало немного лучше, но только совсем чуть-чуть. От удара того грузовика у меня было кровоизлияние в мозг. Был поврежден мозжечок, и как следствие, мои ступни не сгибались, я не мог стоять на ногах, не держась за что-нибудь. Меня просто уводило назад, и я падал. Мне нужна была поддержка... Вообще я потерял то потрясающее свойство моей памяти. У меня ее теперь просто не стало. Многое стерлось, многое смешалось. Врачи сказали, что все восстановится, все наладится, но это была ложь. Они сочувственно улыбались и говорили мне, что скоро я смогу нормально ходить, мои ступни будут сгибаться, нервы придут в норму. Не вышло. Когда я почувствовал себя немного лучше, я начал вспоминать, что произошло. В ту секунду, когда я услышал в своей голове смех родителей и увидел белоснежную улыбку моей Джейн, я громко и неистово закричал от внутренней боли. А вот и вторая причина, по которой я вполне мог умереть: у меня не осталось тех, ради кого можно жить. Я винил только себя. Потому что именно я тогда разрешил папе прокатиться. Слез больше не осталось, только мое худое тело содрогалось в беззвучных конвульсиях. Сидя в палате, я смотрел, как тлела перед рассветом бордово-розовая дымка, как вскипали легкие перышки облаков, отражаясь в тихой глади пруда, как переливались крыши домов в преддверии нового дня, а потом постепенно, словно тяжело надуваясь, вставало из-за горизонта огненно-красное солнце, и его желтые стрелы раскидывались повсюду. В те минуты, когда весь город спал, когда от плотной тишины закладывало уши, я всегда слышал звонкий смех в своей голове, а после обнаруживал себя кусающим руки до крови и громко кричащим от боли. Она была везде: и в ногах, и в голове, и в сердце. Меня тогда сильно поломало. Просто выворачивало наизнанку, медленно, но по нарастающей разрезало острым скальпелем на куски. Прибегали врачи и вновь вводили мне что-то, от чего должно быть легче, но ничего не помогало. Кстати, они не приходили ко мне. Может быть, не винили меня, а может, просто я пока был там не нужен. Я увидел Джейн только однажды, когда получил ее поцелуй в лоб в канун Рождества. Она сказала тогда еще: «Потерпи немного, Марк. Скоро он придет». Тогда я решил, что она имеет ввиду мой скорый конец, но я ошибся. Когда авария только произошла, мне пришлось с многими встретиться. Некоторых я видел впервые, а некоторые не боялись приходить после серьезных ссор. Людям нужны деньги, и для этого они сделают многое, переступят через себя и могут серьезно унизиться. От ненастоящих слов соболезнований я быстро устал. Друзей не осталось совершенно. Я уехал из Штатов. Там было слишком много Джейн и счастливых воспоминаний. Меня забрал мой новый дядя, далекий брат отца, которому было наказано в завещании, что если что-то случится с моими родителями, присматривать за мной. Так как я был единственным сыном, почти всё наследство, компании, акции и т.д. достались мне. Десять процентов получили родственники матери, а другие десять - этот самый дядя. В один из декабрьских дней, когда я съел еще одну порцию обезболивающих таблеток и собирался немного поспать, дверь моей палаты со скрипом открылась. Сначала показалось пухлое, раскрасневшееся от мороза лицо с маленькими глазками, а затем и все полное, одетое в дорогой серый костюм туловище. - Ох, Марки, дорогой мой мальчик! Ты меня помнишь? - в ту секунду в моей голове была мысль: «Э, мужчина, вы кто такой?» и на лице она отобразилась в совершенстве. Он заметил, как я скривился, и, сконфузившись, продолжил. - Нет, конечно, не помнишь, тебе же тогда было всего несколько месяцев... Он забрал меня обратно в Корею, где я прошёл разные курсы реабилитации, и меня осмотрело огромное количество врачей. Все они сказали, что ничего уже не восстановится: ни память, ни мое равновесие, ни ноги. Ходить я постепенно научился, но не очень быстро, превозмогая жгучую боль в каждой клеточке и со специальными штуками, которые называются ортезами. Ничего особенного, просто пластик вокруг ноги, держащий ее в правильном положении. Вес я постепенно набрал, огромный шрам, рассекающий правую щеку от виска к губе, был искусно зашит и издалека практически незаметен, как и другие, покрывающие мою шею, руки и плечи, и все снаружи казалось более или менее нормальным, только если не заглядывать в мою душу через черные, тяжелые глаза, разъедающие каждого, кто только посмеет посмотреть косо в мою сторону. Зима прошла сложно. В основном я сидел дома и никуда не выходил из-за страшного гололёда на улице. Дядя занимался какими-то неясными делами, и я его практически не видел. Он поставил ко мне пару человек, чтобы они помогали мне. Огромная квартира в восемь комнат в оживленном районе Сеула была в моем распоряжении. Там всегда было тихо и пусто. Я лежал на большой, но такой холодной кровати, вслушиваясь в равномерное, надоедливое тиканье часов, в далекое гудение города, шум ветра, добирающегося до самых верхних этажей. Впервые в жизни я почувствовал себя одиноким. Меня всегда окружали любящие люди, а жизнь была наполнена улыбками, счастьем. Я вырос в ласке, заботе, нежности, а сейчас меня окутывала ледяная пленка одиночества и пустоты. Телефон, разрывающийся всегда от звонков и смс, молчал. В те долгие часы я проматывал в голове свою короткую жизнь. Перед глазами мелькали мои поступки, закрытые от меня амнезией. И даже не верилось, что все это происходит со мной, что теперь это моя жизнь, что нужно привыкать к такому ходу, забывать прошлое, чтобы не страдать от боли. Память была испещрена дырами, но самая большая дыра была в моем сердце. Я лежал так, наверно, с недели две-три, иногда беззвучно плакал, когда всплывали мгновения из детства, иногда в апатии отказывался от всего, что мне предлагали, а потом вдруг просыпался и неистово кричал. Мои дни отличались только датами в календаре. Я даже потерял грань между сном и реальностью. Она стала такой расплывчатой, что, когда я проснулся, мне показалось, что вся эта авария, все произошедшее - один длинный, страшный сон, что сейчас из ванной в белом махровом полотенце выйдет Джейн, а телефон оповестит о пропущенном звонке от мамы. Но после я попытался встать, и раскаленная боль в моих ногах точно показала мне, где настоящее, а где сладкий сон. Меня кидало в омут отчаяния. Я просто тонул в нем, даже не пытаясь вырваться наружу. Потому что эта плотная, смолянистая, такая тягучая и ядовитая зараза проникала в каждую клеточку, съедая заживо, но внешне не оказывая никакого влияния на организм. Только мои глаза могли показать, насколько мне было тяжело. Но никто не решался смотреть на меня. Люди шептались и разглядывали мои ноги, руки, мою изуродованную щеку, но не глаза. Они инстинктивно чувствовали, что если только мельком взглянут в мои невозможно черные, тяжелые, словно сталь, зрачки, их просто убьет. Наверно, у них было чувство, что они смотрят в дуло пистолета, и оно выстреливает. Такая ненависть была в моей душе ко всему. Но рано или поздно этому должен был прийти конец. Вечно уничтожать себя нельзя.