Четыре жизни

Джексон, скажи, почему все так резко оборвалось? Мы были так счастливы. Я чувствовал биение твоего сердца, ощущал тебя, любил тебя. А потом все исчезло. Все-таки за счастье надо платить. Наверно, небеса решили, что я схватил слишком много и сразу, и поэтому разлучили нас. Но я не хотел платить твоей жизнью. Я закончил изображать нашу прекрасную историю и теперь хочу рассказать о том, как я сейчас живу, только тебе. Я не буду складывать эту часть к остальным, но я продолжу писать. Пусть мои пальцы практически не двигаются, холод ледяными иглами пробивает мое тело, а ноги пронизаны раскаленными железными проволоками, но я сделаю это для тебя, потому что ты являешься мне только тогда, когда этот старый, сточенный в край карандаш касается влажной от моих слез бумаги. Подожди еще немного. Обещай не оставлять меня, ладно? Мне кажется, ты рад, что рядом со мной она. Ее движения и вправду очень красивы, и только теперь я понял, что ты имел ввиду под словом «невероятна». Твоя медуза скоро поможет мне. Я очень отчетливо помню тот день. Мы подъехали к дому Джебома. Ендже не хотел просыпаться, ворчал и сильнее утыкался своему другу в плечо. Это выглядело очень мило. Джейби с улыбкой на лице выдохнул, взял парня на руки и понес к себе в дом. Я помню, ты еще сказал, что он очень давно любит этого малого, но боится признаться в своих чувствах, потому что может его потерять. Надеюсь, Ендже ответил ему взаимностью, и сейчас у них все хорошо. В 14:06 наш автомобиль остановился около дома, мы занесли вещи, свободно выдыхая и радуясь, что наконец-то одни. В 14:31 ты вышел из душа. Я помню твое прекрасное загорелое тело. Белое махровое полотенце кое-как держалось на бедрах, капельки холодной воды стекали по груди, влажные волосы были зачесаны назад, а на губах играла пошловатая ухмылка, которая всегда для меня значила «Марк, ты попался». Я стоял в спальне спиной к двери и смотрел вдаль, не видя высоток и слепящего солнца, и думал о прошедших каникулах, о разговоре с Джиненом. В толстом стекле показалось твое отражение. В 14:32 я почувствовал на своей шее твои горячие губы, а на тазовых косточках, прикрытых только полотенцем, - твои руки. Невозможно было сдержать улыбку. Ты продолжал нежно целовать меня, все ближе прижимая к себе и постепенно уводя к кровати. Я лег на спину, обхватывая твое лицо руками и видя в черных зрачках себя, и поцеловал твои сладкие, с привкусом апельсина, губы. Ты углублял поцелуй и довольно выдыхал, чувствуя, как мои ноги обхватывают твой торс, а полотенце слетает с бедер. В 15:06 зазвонил телефон. Я помню, ты долго не хотел отвечать, но кто-то был очень настырным. В трубке сказали, что ты срочно должен вернуться в Кёнсан, потому что там что-то случилось с Джиненом. Ты выругался, но поехал, поцеловав меня на прощание. Иногда у меня возникает ощущение, что на моих губах до сих пор остался вкус этого поцелуя. И ты уехал. Солнце спряталось за внезапно появившимися серыми тучами, подул северный ветер, стало прохладнее. Я не мог находиться в квартире, сердце рвалось к тебе, внутри меня что-то происходило, словно уже тогда я чувствовал скорый конец. В 16:05 я вышел на крышу. Вдалеке шумела улица, мелкие капли холодного дождя опускались на город, я сидел под навесом, опершись на стену с нашим рисунком. Голова была забита разными мыслями, время летело очень быстро. Незаметно наступил вечер. В 20:27 ты последний раз позвонил мне: - Марк, с Джиненом уже все в порядке, я скоро буду. Люблю тебя! И я стал ждать. Мягкий прохладный вечер укутывал город, загораясь яркими огнями и фарами автомобилей. В 20:46 у меня внезапно ужасающе заболели ноги, и я сильно закричал, сердце пропустило несколько ударов. Невозможно было ни вздохнуть, ни пошевелиться. Именно в это мгновение в тебя врезался грузовик, Джексон. Казалось, моя агония длилась вечность. Было страшно и очень больно. Через несколько минут мне позвонили. Этот звук, рассекающий звенящую тишину в моей голове, - самое ужасное, что я когда-либо слышал. Меня разорвали слова: «Произошла авария. Погибший молодой человек звонил вам последний раз...». Растащили, уничтожили. Рука с телефоном безжизненно упала на колено. Кажется, я очень долго просидел там, на крыше. Но перед глазами было пусто. Я ничего не помню. Мысль, которую я боялся больше всего на свете, которая снилась мне в ужасных кошмарах, не принималась. «Погиб... Погиб...» - отдавалось эхом в моей голове, отскакивая частичками сознания. Я не мог поверить. Наша крепкая оранжевая нить порвалась. Полнейшее оцепенение охватило мое тело. По-моему, кто-то спустил меня в квартиру. Это было уже поздно ночью. О, Джексон, смотри, закат! Смотри, как он чудовищными рубиновыми каплями стекает по скованным льдом толстым стёклам. Серебряные узоры покрываются жуткой плёнкой, а на стенах отражаются оковы чугунных решёток. Видишь? Закат совсем другой здесь. И этот цвет, словно цвет крови. Он на моих руках, и я чувствую его. Во всем я виноват… Я проснулся только через день. В голове звенело какое-то чудовищное слово, а я упорно отвечал ему: «Нет-нет-нет». Меня уложили на нашей кровати, которая помнила последние наши объятия, тепло твоего тела, твой апельсиновый аромат. Но тогда было темно и пусто. Снился мне какой-то теплый сон, словно мозг защитил меня от этой ужасной мысли. Скрипнула дверь в нашу спальню, и я тихо сказал, не открывая глаза: «О, Джексон, ты вернулся. Как дела у Джинена?». Но это был не ты. Не твои шаги, не твое дыхание. На нашу кровать кто-то сел, тяжело выдыхая. Это был он. - О, дядя Туан! А что вы здесь делаете? - Марк, ты ничего не помнишь? Его толстое лицо смотрело на меня с какой-то странной смесью чувств. С одной стороны я увидел в его глазах сочувствие и соболезнование, но с другой - какую-то недобрую надежду и дьявольскую радость, которую мужчина сдерживал с трудом. Наверно в ту секунду он видел в моих глазах свои будущие миллионы. В темной комнате синими бликами играла медуза, а за окном раздался рев мощного мотора, эхом отражаясь от зеркальных стекол и пробивая насквозь мое сердце. Я все вспомнил. «Погиб». И боль заново охватила все мое тело, Джексон. Кажется, я много и неистово кричал. Внутри словно все уничтожалось, сгорая от внезапно хлынувшего яда. В голове обрывками вспыхивали, убивая меня, фразы: «Потерял. Снова. Все потерял. Никого больше нет. Джексона больше нет. Нет, не может быть». Все исчезло перед глазами, а в голове раздавалось рычание твоей машины, громкая музыка. Я словно был с тобой в тот момент. Я чувствовал твой ужас, твою боль, видел твоими глазами черный грузовик. Ужасный, убивающий скрежет металла, а затем - пустота. Я совершенно не помню, как оказался здесь. Честно, я даже не знаю, где мы. Наверно, даже не в Корее. Ледяные иглы на окнах и завывающий диким детским плачем ветер не характерны для климата этой страны. Но я точно знаю, что мы в какой-то психиатрической клинике. Эти доктора в белом, таблетки, постоянные разговоры, осточертевшие взгляды... Мне уже это все надоело, Джексон. Пожалуйста, забери меня отсюда. Эти крики... Когда тишина становится оглушающей, я слышу, как в припадках ужасно кричат люди. Меня это уничтожает, потому что в их надрывных агониях я слышу твой крик боли. Я затыкаю уши, но этот крик внутри меня. И я его чувствую всем телом, он усиливается с каждой секундой. В моей груди зияющая дыра, потому что я подарил тебе свое сердце, а ты ушел, забрав его с собой. Все, как тогда, после аварии в Америке, но в миллион раз хуже. Я потерял все во второй раз, и это чудовищно больно. Рана разорвалась в том же самом месте, и кровь медленно вытекает, оставляя место для жуткого яда. Я не знаю, с чем сравнить то, что я чувствую. Наверно, ни одна пытка, которую применяла инквизиция в Средние века, не сравнится с этим. Я пытаюсь не выгореть, не истлеть окончательно, чтобы исполнить твою просьбу. Мне очень сложно. Я бы давно уже ушел из этой жизни, окончив все страдания, воссоединившись с тобой, но я не могу умереть. Я не знаю, почему. От такой волны боли каждый день нормальный человек давно бы уже ушел в мир иной, но не я. Откуда у меня такие силы? Это ты держишь меня здесь? Нет? А что же тогда? Несколько недель назад, когда я писал еще «Жизнь с ним», вновь пришел брат моего отца, в снова пихал мне свою чёртову бумажку, на которой я должен поставить свою подпись. Согласно этому документу, я все свое наследство передаю ему, но эта тварь получит огромный хрен. Именно он сплавил меня сюда, в это адское заведение, где с людьми обращаются как с уличными вшивыми собаками. Первое время я часто получал в живот и по голове за то, что отказывался пить таблетки, которыми они меня пичкали. Но потом узнали, что у меня дьявольски болят ноги, и стали бить по ногам. Боже, ты же знаешь, что без тех обезболивающих, которые я пил раньше, кожа на ногах становится такой же тонкой и чувствительной как… крылья бабочки. К ним совершенно нельзя прикоснуться. Не извиняйся, Джексон, пожалуйста, не убивай меня еще больше. Кто здесь во всем виноват, так это я. Иногда все меняется с точностью до наоборот. Наступает склизкая апатия. Кажется, самый долгий срок, который я пролежал совершенно без движения, без всего, отрицая жизнь, был около трех недель или больше... Заходили они, давали таблетки, оставляли воду и захлопывали толстую железную дверь. Этот звук означал для меня новый день. В голове было пусто. Совершенно ничего. Словно все исчезло вместе с тобой. Время шло адски медленно. Как же она прекрасна, удивительна. Живое, невероятное чудо. С тех пор как она появилась здесь, освещая мне путь, делая тебя ближе, стало немного легче. К сожалению, этот аквариум намного меньше и стоит на холодном каменном полу, но это будет только в помощь мне. В ней частичка твоей души, словно она укутывает меня своими движениями, поднимая к тебе, к платиновым звездам и их радужным шлейфам, в которых я сгораю. Я забываюсь и лечу, повторяя только твое имя. И в такие секунды я будто слышу твой бархатный низкий голос, который зовет меня, хрипло шепчет о том, что все будет хорошо, и я верю тебе. Ты никогда не врал. Да, увиливал, шутил, чуть-чуть недоговаривал, но не врал. Сегодня девятое января. Как все резко поменялось. Прошел ровно год, как мы были в твоем родном городе. Безумные золотые лучи, пробиваясь сквозь тонкие ажурные шторы, играли на твоем лице, мешали спать. Было тихо. Только твое сладкое сопение, когда сон играет во всю, пробуждая новую волну дремоты. Я помню нежный аромат и вкус того лимонного пирога, который приготовила твоя мама. Я помню твою улыбку и бархатный шепот: «Со мной рядом те, кого я люблю, и кто любит меня. Я думаю, это и есть настоящее счастье, Марк». А ты помнишь это, Джексон? Когда ты был рядом, мир казался невероятно ярким, живым, настоящим. У всего был цвет, запах, вкус. Сейчас же – ничего. Я ничего не вижу, не чувствую, не ощущаю. Я словно послушный манекен с продырявленным сердцем. Но и у безжизненной куклы может быть мечта, могут быть светлые грезы, которые едва тлеют в удушающей тьме. Я умираю каждый день, не в силах принять действительность. Я хочу уже окунуться в вечный сон, где теплое солнце и мягкий ветер, где всегда пахнет апельсинами и шоколадными кексами, где ты улыбаешься и заливисто смеешься, где ты безразмерно меня любишь, а я каждый день дарю тебе частичку себя. Джексон, наша оранжевая нить должна вновь сплестись воедино. Я устал от холода, боли, от этого разъедающего, отравляющего чувства вины. Я устал плакать кровавыми слезами и кричать, пока голос не исчезнет, а боль внутри меня не начнет кричать громче меня. Кажется, совсем чуть-чуть осталось. Сил практически нет, и всё меркнет перед глазами. Горизонт становится все чище, а новый день завершает свое существование, уплывая в безумные дали и распадаясь на миллионы мягких снежинок, которые покрывают толстое стекло, оседают на решетках. Звездный ковер медленно выстилается над землей. Будет больно, но к боли я привык. Наверно, ты догадался, зачем мне твоя потрясающая медуза. Это самое опасное существо на планете. Ее длинные стрекательные нити прикоснутся к моей коже, но холодная вода немного приглушит адские муки. Это единственный способ, чтобы уйти к тебе. Я что-то чувствую, Джексон. Наверно, уже пора. Перед глазами проплывает моя жизнь. Вот мама, папа, школа, университет, Джейн - всё летит быстро. Но то, что связано с тобой, я помню до мельчайших подробностей. Я вновь чувствую это, переживаю всё заново. Это недоверие от первой твоей смс, а потом трепетное чувство ожидания, когда внутри все нежно сводит от томления, от желания прочитать несколько слов на экране телефона. Когда тонкая полоса ярко-оранжевого рассвета скользила по белой простыне, а я впервые за долгое время искренне улыбался. «Если, ты интересный человек, тогда причем здесь ноги?». Джексон, я слышу тебя. Твой звонкий смех в моей голове, бархатный голос, когда ты так красиво говорил на китайском в скайпе. Я словно заново там, в тех временах, как будто вижу тебя и радуюсь как маленький ребенок звонкому смеху и невероятной улыбке. «Ва-а-а-ау! У тебя такой красивый вид из окна... И ты такой красивый». Я чувствую тебя. Твои крепкие объятия. «Марк, ты такой хрупкий!». Это первое июля, ты приехал. Это самый счастливый день в моей жизни, словно ты вытащил меня из-подо льда, и я глотнул воздуха, цепляясь за руку, держась за нее и ни за что не отпуская, потому что я не могу без тебя. «Ты прекрасен: и внутри, и снаружи». Ты открыл меня, единственный понял без слов, принял меня. Я ощущаю тебя. Своим сердцем. «Эта кровать слишком большая для тебя одного». Твои теплые руки, горячее дыхание на моей шее, хриплый шепот поздним утром. Вижу твои темно-каштановые волосы в лучах янтарного солнца, хитрую улыбку. Я целую тебя. Горячо, жарко, по-настоящему, вкладывая свои чувства, словно пробуя на вкус. «Джексон… Пожалуйста, не отпускай меня. - Мы связаны нитью, которая не порвется, Марк. Если ты будешь падать, я упаду вместе с тобой. Но удержу». Слова эхом отскакивают у меня в груди, пробивая насквозь. Еще чуть-чуть. Я люблю тебя. Наши ночи. Твоя нежность и страсть, поцелуи и жаркие движения. В мутных зрачках я вижу себя, окунаясь и отдаваясь тебе без остатка. Сплетаясь воедино, мы уносимся к безумным звездам и укорачиваем оранжевую нить. «Это наша связь. Если кто-то из нас упадет, упадет и другой, но пока мы вместе, нить крепнет и держит нас. Жизнь - это черная, страшная пропасть, поэтому давай не будем отклоняться назад». «Солнце всходит и заходит, но я буду с тобой всегда». Все. Я иду к тебе, Джексон…