Четыре жизни

Летели дни. Прошли счастливые два месяца, и близилось двадцать восьмое марта. Теперь передо мной стояла еще одна задача: выбрать подарок на день рождения. Но голову долго ломать не пришлось. Я вспомнил четвертое сентября и то восхищенное лицо, когда Ван смотрел на медленно плавающих, прекрасных, как космические цветы, медуз. Очень необычный подарок, правда? Но я надеялся, что ему понравится. Потому что с каждым днем, понимая Джексона лучше, я уже знал, когда он рад и воодушевлен, когда расстроен и загружен. Я почти полностью прочувствовал его. Погода на улице стала улучшаться, и все больше чувствовался терпкий вкус весны, именно такой, как в том году, когда мы только начали общаться. Таял снег, и теплые ветра расчищали лазурное небо, оставляя легкие следы в виде воздушных перистых облаков, на которые мы часто смотрели, лежа на крыше, и видели разнообразные фигуры. Воздух вечером был наполнен мягкой свежестью, а его порывы ласкали лицо, и хотелось закрыть глаза и отдаться природе. Иногда, вечерами мы выезжали на пляж. Ветер отгонял от Вана дурные мысли, а слова разлетались по волнам, рассекаясь прохладным воздухом. Мы могли сидеть там долго, просто молчать, сцепив наши пальцы в замок. В такие минуты появлялись мутные воспоминания. Я много рассказал Джексону. Он никогда на меня не давил расспросами о моем прошлом, просто понимал, что мне очень трудно, и ждал. Когда тишина становилась тяжелой от моих рассказов, он всегда ее разряжал. Способы были разные: от легкой шутки до глубокого, но очень нежного поцелуя. Двадцать седьмого марта я снова попросил Джексона выехать за город. Ван тихо рассказывал о своём детстве, ностальгируя и делясь сокровенными воспоминаниями. Я внимательно слушал его и держал за руку. В голове всплывал образ маленького Джексона со шпагой в руках, такого же активного и такого же звонко смеющегося. В это время в нашей квартире рабочие заносили огромный цилиндрический аквариум, высотой полтора и диаметром около одного метра. В нем равномерно двигалась величественная медуза нежно-голубого цвета серебристыми линиями по телу и с длинными полупрозрачными стрекательными нитями. Когда я увидел ее, то долго не мог отвести взгляда. Она плавно царила в водном пространстве, и казалось, что своими изящными движениями останавливала время, позволяя насладиться людям собственной красотой. Но это была самая опасная из всех живущих на планете медуз. Ее электрические разряды могут запросто убить человека. Это и притягивало, и пугало. Вану всегда нравились контрасты, и свою жизнь он строил на этом. Иногда он наслаждался скоростью и хотел нестись как можно быстрее, а иногда любил спокойные прогулки. Любил крики и громкую музыку, но периодически молчал, просто глядя на меня и чему-то улыбаясь. Я поражался ему. Мы вернулись домой около полуночи. Джексон оживленно рассказывал какую-то ситуацию из своего института и шел спиной в нашу спальню, держа меня за руки. В углу темной комнаты бликами светилась она. Движения воды играли на паркете и вырисовывали витиеватые узоры легкой рукой. Ван остановился, широко распахнув глаза, и развернулся лицом к аквариуму. Он был очарован ей. Медуза подействовала на него намного сильнее, чем на меня. Стоя в гулкой тишине, Джексон не мог произнести и слова. Он медленно подошел к ней, вытянув руку, и положил ладонь на толстое стекло. В его черных расширенных зрачках я видел эти расплывающиеся серебристые движения. Совершенно не хотелось его тревожить, потому что Джексон словно уплывал с ней. Я до сих пор не знаю, почему она так мистически его зачаровывает. - Марк... - прохрипел Ван, поворачивая мутный взгляд в мою сторону. Я медленно подошел к нему и нежно обхватил ладонями его лицо, прошептав на ухо: - С днем рождения, Джексон. Она раскрывалась, показывая нам свое очарование, и тут же резко сжималась, делая пульсирующее движение в толще воды. Когда Вану становилось тяжело, он просил лечь рядом с ним на кровать, обнимал меня, вдыхая аромат моих волос, и спокойно смотрел на медузу. Наверно, в его голове что-то происходило, всплывали какие-то образы, пролетал пройденный путь, и осмысливалась жизнь. После нескольких часов в тишине, наполненной далеким шумом дороги и порывами теплого ветра, он улыбался и целовал меня, тихо выдыхая «Спасибо». Когда живешь в любви, время несется с запредельной скоростью, и его не остановить. Остается только запоминать лучшее, волшебное, что происходит с тобой. Я не уследил, как закончилась весна, и наступило жаркое лето. До этого я писал, что мои дни отличались только датами в календаре, то теперь каждый миг был наполнен чем-то новым. Я не знаю, какими словами описать свои чувства. Восторг и восхищение? Радость, оживленность, постоянная скорость и полет? Невероятное волнение и дикие порывы удовольствия? Все эти слова слишком слабы, ничтожны для того, чтобы передать нас с Джексоном. Я все так же засыпал на его груди, аккуратно выводя пальцем узоры, и слушал его тихое сопение. Я все так же просыпался с улыбкой на лице, потому что рядом был он. И я видел, что он счастлив. Большего мне не нужно было. Последнюю неделю я помню особенно ярко. Она сияет в моем сознании, вырисовывая воздушные кружева и делая мое существование чуточку легче, но вместе с тем медленно уничтожает. В то странное утро понедельника первым проснулся Джексон. Солнце уже во всю грело город, распаляя асфальт и подготавливая людей к дневной жаре. Янтарные иглы прорезали легкий тюль, покрывая полосами светлый паркет, слепили в глаза. В нашей спальне витал слабый запах соленой воды и апельсинового сока. Ленивая дремота не отпускала мое тело, но я уже улавливал, как едва слышно, на цыпочках по квартире передвигался Джексон. Дверь в спальню скрипнула, и босые ноги сделали несколько шагов мою в сторону. Его походку я могу узнать из многих, и, как бы это смешно не звучало, я с закрытыми глазами могу отличить его дыхание от других. - Хватит притворяться, Марк. Уже практически обед, вставай, - прошептал Джексон, ложась рядом и легко целуя мое плечо, дальше - шею и подбородок. Я не смог сдержаться и засмеялся, переворачиваясь на другой бок, спиной к нему. - Чего это ты сегодня так рано проснулся? Тебе опять что-то от меня нужно? - с притворной укоризной, спросил я, чувствуя, как Ван обнимает меня со спины и прикасается губами к лопаткам. По комнате медленно распространялся аромат свежего чая с апельсиновой цедрой и шоколадных кексов. - Ну почему сразу «нужно»? Может, я просто хочу поухаживать за тобой, - урчал Джексон мне в шею. Я улыбнулся и закрыл глаза. Прошло несколько минут, дремота окутывала все сильнее. - А вообще... Ма-а-арк, сегодня пятница, - этот тон не предвещал ничего хорошего для меня. - И что? - буркнул я, не открывая глаза. - Я хочу в клуб. - О, пожалуйста, нет. Не то чтобы я не любил клубы, но тяга к ним у меня сильно убавилась после аварии. Первый раз Джексон уговорил меня сходить с ним в какой-то «невероятный ночной клуб, где шикарная музыка и много алкоголя» в конце января. Да, музыка и вправду была там очень качественная. А с нашими друзьями было вдвойне веселей. Я практически не танцевал, если только Джексон держал меня за руку или приобнимал за талию. Вроде бы хороший, веселый отдых с сильными битами, криками и шумом, но... Конечно, только ради Вана и его рвения танцевать, двигаться под волнообразные ритмы с примесями алкоголя в крови, я посещал клубы раз в месяц. - Ну почему нет? Тебе же в прошлый раз понравилось! - возмущался обиженно Джексон. - Аищ, ладно, не начинай. Сходим мы, - выдохнул как можно тише я. Ван рывком развернул меня к себе и принялся целовать, радостно повизгивая и стискивая в объятиях. - Но только...перед этим...надо...в книжный... Джексон! - каждая вырванная фраза - его поцелуй. Моя любовь к литературе не ослабла. Я по-прежнему проводил много времени в книжном магазине, своим особым путем выбирая что-нибудь новое, захватывающее, чтобы окунуться в мир героев, испытать их чувства, разгадать загадки или же наоборот поразмыслить над сложными проблемами, поднимаемыми великими писателями. Но больше, чем сами книги, я любил делиться ими с Джексоном. Он всегда внимательно слушал и часто после моего оживленного рассказа и ярких эмоций читал описываемое мной произведение. Было очень приятно видеть, ощущать, как он также проникается чувствами, испытывает то же самое, что и я. И после, когда Ван с глубоким разочарованием на лице, что книга закончилась, но вместе с тем и тихим восхищением опускал ее на колени и подходил ко мне, мы начинали обсуждать еще одну поразившую нас работу. В те секунды, когда Джексон с ярким огнем в черных глазах, при слабом свете настольной лампы или же при синем свечении аквариума с бликами воды, выплескивал свой восторг и радость, получая ответную реакцию, наши души снова соединялись. И мы словно переживали все вновь: все падения, взлеты героев; заново открывали мир для себя. Я очень любил эти мгновения. Солнце терялось в его темно-каштановых волосах, окрашивая их в медный цвет, а рука нежно сжимала мою, пока мы медленно шли по улице. В черных солнцезащитных очках плыли пушистые облака, закрученные и рассеченные порывами ветра, летели быстрые автомобили, создавая основной, уже такой привычный шум города. Легкий цветочный аромат маленьких магазинчиков тихо распространялся по воздуху, затеняя запах расплавленного асфальта и сухой пыли. Среди года практически не удавалось так спокойно, взявшись за руки, прогуляться днем, никуда не торопясь, не убегая от жизни, чувствуя ритм биения сердец друг друга. - Вот так бы всегда, да, Марк? - выдохнул Джексон, улыбаясь и сжимая пальцы крепче. Я кивнул, подставляя лицо солнцу. Я помню тот день на основе цветов и запахов. Они словно остались у меня в памяти в виде альбома с марками. В книжном магазине пахло бумагой, нитками, канцтоварами, было много света, ярких красок, но в тот раз все было как-то по-другому. И книги по-другому чувствовались, и цвета по-другому воспринимались. Словно Джексон только своим присутствием, своей поддержкой менял все вокруг меня. Тот магазинчик я изучил вдоль и поперек, когда выбирал книги один, но в тот день мне казалось, что я впервые зашел туда. Бархатные бордовые обложки у дорогих книг были мягче на ощупь, а страницы легче скользили между пальцев. Все казалось интересным, все вызывало восторг. После мы пошли в мое кафе. Кофе был горьковатым, но нежным и чарующим, а пирог с черникой - слаще и ярче. Все было солнечным, невероятно ослепляющим и притягивающим. Я чувствовал себя маленьким ребенком, который только открывает мир, пытается все узнать, но крепко держится за руку своего ангела, ведущего в жизнь и показывающего безграничные возможности и нескончаемое счастье, если только малыш не потеряется в жизни и не отпустит пальцы ангела. Но в итоге малыш потерялся. Вану не терпелось поскорее попасть в клуб, но так у нас сложилось, что днем правила диктую я, вечером - он. И это касается не только нашего отдыха, походов по магазинам и тому подобное. Иногда я сильно его изматывал своими капризами и за это нехило получал ночью. Хотя, в итоге никто не был против. Августовский день подходил к концу, в игру вступал Джексон. От асфальта шел жар, пунцовая полоска заката слабо догорала вдалеке, все больше накрываясь темно-синим пледом с серебряными точками и запечатывая еще один прекрасный день в ящик нашей истории. Домой мы пришли только около девяти. После книжного мне как-то неожиданно захотелось в кафе, затем в кино, а потом еще немного прогуляться. Джексон с достоинством все переносил, скорее всего представляя, как будет отрываться в клубе, выплескивая энергию с музыкой и виски, и как будет выматывать меня, горячими губами вытягивая хриплые стоны. Вот так мы играли друг с другом, превращая нашу жизнь в соревнование, в борьбу. Но каждый понимал, что не сможет существовать без другого, и с ужасом представлял, что его разорвет на куски, если смысл жизни внезапно исчезнет. Хорошо хотя бы, что это пришлось испытать мне, а не ему. К двенадцати мы поехали в любимый клуб Джексона. Такси скользило по оживленным улицам, вклиниваясь в потоки быстрых машин. Ван довольно ухмылялся, хитро поглядывая на меня и поглаживая по коленке. Я боялся представить, что творилось у него в голове в тот момент. Автомобиль остановился у клуба, и я почувствовал, как низкочастотные волны ритмичной музыки распространяются по земле. Джексон оскалился и, взяв меня за руку, повел за собой. Люди толкались и кричали. Из свежей улицы мы попали в темное, наполненное яркими огнями и ослепляющими лазерами, пропитанное запахом сладких коктейлей и терпкого алкоголя помещение. Музыка оглушала, а сигаретный дым постепенно обволакивал тело. На несколько секунд я потерялся, словно куда-то проваливаясь, но Джексон крепче сжал мою руку и повел еще глубже, сквозь людей, к столикам, где нас уже ждали друзья. Двигаясь в ритм музыки, нам энергично махал рукой Джебом. Рядом с ним был все тот же милый блондинчик, которого непонятно как провели старшие. Здесь же был и Джинен, и другие ребята с университетского потока Вана. - Ура, наконец-то, ты его вытащил! - кричал Джебом, обнимая Джексона за плечи и приглашая нас к себе «в зону». Это была отдельная площадка размером семь на восемь, отгороженная темно-фиолетовым полупрозрачным тюлем от других таких же зон. Около стены стоял небольшой столик цвета венге, окруженный полукругом сиреневых кожаных диванов, а все остальное пространство было в распоряжении посетителей. Можно было танцевать в толпе, а можно отжигать и здесь. Джексон далеко не пошел. Он перекинулся парочкой слов с ребятами, выпив бокал виски. Я утонул в диванах, потягивая из трубочки ананасовый сок, и стал наблюдать за своим парнем. Зазвучала новая композиция, и Ван, словно кожей чувствуя ритм, начал танцевать. Его глаза сияли, а в них мелькали зеленые, красные, синие лучи лазера. Музыка проникала в его тело, глубокими ритмами отражаясь от сердца и выплескиваясь наружу в виде точных танцевальных движений. Он наслаждался свободой, этим состоянием, находящемся на грани эйфории и реальности, когда видишь только человека сидящего перед тобой, но находишься телом не здесь. Джексон смотрел только на меня и то улыбался, радостно прыгая и сияя ярче всех, то с нескрываемой страстью и похотью пожирал взглядом, соблазняя откровенными движениями. И от этого становилось страшно, но вместе с тем и дико интересно, и я ловил себя на мысли, что еще не до конца знаю Вана, что в нем есть еще какая-то частица, которая прячется за этими мутными зрачками и дерзкой ухмылкой, которую он может раскрыть только мне. Он был очень красив. Мне ничего не нужно было, кроме как видеть его перед собой, чувствовать его энергию, проникаться и отвечать на его чувства. Серая футболка с V-образным вырезом слегка оголяла ключицы, на которых виднелись мои красные отметины, и соблазняюще обнажала сильный торс при резких движениях; черные джинсы обтягивали мои любимые бедра. В тот вечер мои губы пересыхали намного чаще, чем обычно, и мне приходилось облизывать их каждую минуту. Джексон вытащил меня на танцпол и, держа за руки, разжигал во мне огонь движения своей искрой. Я смеялся и танцевал вместе с ним, как мог. Получалось некрасиво. Но это было неважно. Ему было все равно, как я выглядел, как двигался, как был ужасен и нелеп. Он просто любил меня, смотря мне в глаза, читал мою радость и делился своей. Ночная пустота летела по городу, собирала остатки живого, уводя людей в теплые квартиры и делая тишину практически оглушающей. Тонкий серебряный полукруг месяца изредка показывался сквозь бордово-серое небо, и только самые яркие звезды мерцали на шелковом полотне, оглядывая Сеул своим мудрым взглядом. Джексон сладко сопел на моем плече, приобнимая за талию. Уставший, вымотанный, но такой довольный и счастливый. - Марк, прибыли, - прохрипел Джинен, поворачиваясь к нам лицом и улыбаясь. Он был еще одним трезвым человеком сегодня, поэтому согласился довезти нас. Я кое-как разбудил Джексона и заставил добраться до кровати. Его пьяное ворчание меня всегда умиляло. Сегодня этот дикий и сексуальный парень способен только сладко спать, как уставший после дневной беготни пёс. Он в полудреме разделся с моей помощью, забрался под одеяло и свернулся калачиком. Мне оставалось только любоваться им. Сон не шел, хотя день был очень длинным. Я вышел на балкон. Тишина. Она была везде и поглощала все вокруг. Казалось, что мои мысли кричат намного громче, чем шумит ветер, бродя по крышам высоток. И именно в ту ночь появилось нехорошее предчувствие. Я перебирал в голове, что может идти не так, пытался отогнать плохие мысли. Все было идеально, но это меня и настораживало. Когда волнение достигло своего апогея, когда крики в моей голове словно разрывали голову, отдаваясь болью в висках, неожиданно ясно и четко прозвучали простые слова Джексона: «Когда что-то идет не так, ложись спать и не думай ни о чем. Ведь завтра твои загнанные мысли покажутся тебе пустым бредом». Ван сказал это около года назад, когда меня мучила бессонница. Удивительно, как его простая логика жизни, простые поведения были точны и правильны. Я поступил так, как он советовал, и забрался под одеяло, обняв Джексона со спины. Следующее утро началось, конечно же, с его ворчания. Неудивительно, ведь после такого количества алкоголя трудно сказать своему телу: «Соберись и не болей». Я, как заботливый парень, ухаживал за ним. - Ма-а-а-арк, прости меня. Тебе, наверно, вчера опять было скучно. Ах, конечно, ты же не любишь клубы, - скулил Ван, прикладывая стакан с холодной водой к правому виску, и, чуть приоткрыв глаза, наблюдал, как я убираюсь на кухне. Мне оставалось только смеяться. Солнце, словно огненная птица, расправило свои крылья, выстилаясь ярко-желтыми и оранжевыми перьями на паркете сквозь капли на толстом стекле. Новое утро августа вступало в силу, шумя потоком машин и далеким, скорее каким-то нереальным пересвистом пташек. Конечно, после таких убийственных вечеринок, следующий день автоматически терялся. Джексон постепенно отходил, восстанавливаясь в прежнюю форму. На самом деле его «помятость, неуклюжесть» в такие дни очень нравились мне. Он казался каким-то беспомощным, что сразу хотелось заботиться и оберегать его, хотя в нашей жизни все было наоборот. Я аккуратно наблюдал, перебирая пальцами струны гитары, как Джексон тяжело выдыхает, вытягивая ноги на диване, и часто смотрит на меня, как-то таинственно улыбаясь. У меня в голове зарождалась новая песня, всплывали и выдумывались какие-то образы только от вида того, как солнце скользило по его красивому лицу. Я с каждым днем все больше любил его. Вечером, когда на улице стало прохладнее, Ван вытащил меня и мою гитару на крышу. Ему нравилось, когда я играл там, облокотившись на стену с нашим рисунком. Дул сильный порывистый ветер, и моя тетрадка шелестела листами, но я играл новую песню, сочиняя на ходу, впитывая кожей таинственную атмосферу и чувствуя нежность, исходящую от Джексона. Наша оранжевая нить крутилась, подсвечиваясь бордовой полосой заката. В какой-то момент Вану надоело просто смотреть на меня, легко поглаживая колени и губами прикасаясь к моим ключицам, и он отобрал гитару, повалил меня на спину, жадно целуя. Занятие любовью на крыше для нас не было новым. Это было очень необычно. Его горячий шепот подхватывался ветром, улетая в глубь города, а жаркие объятия становились чуть прохладнее, и от этого хотелось только сильнее обнять его, прижаться грудью и почувствовать его намного ближе, глубже. По скулам скользило бархатное солнце, высвечивая капельки пота по вискам, а в черных омутах зрачков плыли, вспениваясь и кружась, малиновые облака. Шероховатая поверхность крыши царапала кожу, не давая улететь в небеса экстаза, но мягкие ладони по изгибам позвоночника, ребрам просили немного подождать и унестись вместе. Секунда, и вот момент, когда это черно-синее полотно с вкраплениями звезд словно падает на тебя, а все звуки, кроме его тяжелого дыхания возле шеи и хриплых слов «Я люблю тебя», исчезают, и остается только задержать этот момент подольше, прижимая ногами его тело как можно ближе, а на спине оставляя новые полосы цвета заката. Мы возвратились в квартиру, прокрадываясь по коридору с футболками в руках и давясь от смеха, словно напакостившие школьники. Не знаю, почему так. Просто. Захлопнув дверь, мы еще долго смеялись, держась друг за друга, чтобы не упасть. Потом Джексон взял меня на руки, несмотря на мое сопротивление, и потащил сначала в ванную, затем в спальню, наказав мне включить какой-нибудь фильм, а сам убежал готовить что-нибудь быстрое. Я сел на кровати лицом к окну. На мгновение всё вокруг пропало. Звенящая пустота. Я закрыл глаза, чувствуя только слабый запах морской воды и слыша легкое плескание медузы Джексона. Она плавно скользила, заглушая шум дорог. Ван очень любил этот мой подарок. Намного больше автомобиля. - Марк, она для меня - воплощение страха, ужаса и боли, но в то же время красоты, изящества и грации. Смотри, как она невероятна! - сказал Джексон, в который раз заворожённо прикасаясь пальцами к стеклу. Честно говоря, я боялся ее, хотя иногда и вправду поражался этой манящей красоте. На часах было уже поздно. Мы смотрели фильм «Семь жизней», найденный мной, и ели рис с овощами, приготовленный Ваном. Это был обычный вечер, но внутри меня словно взрывались тысячи галактик. Я чувствовал, что моя любовь ко всему вокруг, к жизни и, конечно, к Джексону, с каждым днем разрастается все больше, растекается, теплой патокой скользя по венам и артериям. И с каждым его прикосновением я ощущал, что он испытывает то же самое, что также трепетно воспринимает мир, понимает, любит меня, и наша нить становилась все крепче. Поздно ночью, когда мы закончили смотреть фильм и уже практически уснули, Джексону позвонил Джебом и позвал съездить на море. Это было, конечно, неожиданно, но приятно. Ван давно хотел отдохнуть где-нибудь большой компанией. Рано утром мы собрали вещи, заехали за Джебомом и Ендже и поехали в сторону Кёнсана. Я поражался, что этого парнишку везде отпускают и что он ни на минуту не отстает от своего друга (а может, и не просто друга). День только начинался, но жара уже постепенно разогревала асфальт, наполняя воздух тяжелым запахом мазута и горячего камня. Ветер шумел в листве деревьев, разговаривая с нами и лаская лицо. Свежий аромат моря чувствовался все сильнее, и от этого быстрее поднималось настроение. Джексон опустил крышу автомобиля, и мы вытащили руки наружу, ловя воздушные потоки, чему-то радуясь и смеясь. Ендже, как самый младший из нас, кричал звонче и громче всех, не замечая, как на него смотрит Джебом. У этих двоих были очень нежные отношения, основанные, скорее, больше на заботе и трепетной дружбе, которая граничила уже с чем-то большим, но еще не преступила эту границу. Золотые стрелы солнца отражались от ровной глади моря, выстилаясь длинной дорогой. Внутри все сводило и приятно покалывало от переполняющего меня счастья. Хотелось, чтобы это никогда не кончалось, чтобы Ван всегда был рядом, все также нежно, с искренней улыбкой, которая до сих пор заставляет мое сердце биться быстрее, смотрел на меня, крепко сжимая мою руку. Мы приехали ближе к вечеру. Нас уже ждал Джинен и его большая компания. Некоторых ребят я не знал, но Джексон меня всем представил. Отдых намечался веселый. Парни и девушки были дружелюбными, приветливыми, и своим поведением, открытостью они словно опровергали мои представления о мире. Ведь в самом начале моего нового, сложного пути, когда люди смотрели на меня как на чудовище, я думал, что в мире нет добра, взаимопонимания, любви. Много раз обжёгшись и сильно разочаровавшись, я хотел уйти из жизни, но потом встретил Джексона, который открыл мне глаза, искренне и чисто полюбил меня, защищая от жестокости и зла вокруг. Я доверился ему и крепко схватился за его руку. Но вот появились друзья Вана, и я окончательно понял, что мир не такой ужасный, что, пусть совсем в малом количестве, но еще существует добро, сопереживание и понимание, что не все люди жестоки, бессердечны. Это осознание просто и ясно пришло ко мне в один из вечеров, когда мы сидели у костра и пили горячий шоколад. Джексон обнимал меня и целовал в щеку, украшенную чудовищным шрамом, ничего не стесняясь, а все друзья с какой-то умилительной улыбкой на добрых лицах смотрели на нас. Ведь каждый имеет право на счастье. В третий день мы большой компанией пошли на пляж. Было нестерпимо жарко, солнце плавило песок. Я тяжело шел в тапочках по горячим камням, держась за Джексона. От воды шла легкая прохлада, угловатые рисунки волн танцевали на песке, преображаясь в необычные рисунки. Ван улыбался и плавал вместе со мной, поддерживая и помогая. Кто-то играл в мяч на песке, кто-то валялся в тени зонтиков. Ендже заливисто смеялся, брызгаясь в воде с Джебомом, и до сих пор не чувствовал его нового взгляда. Джинен сидел на песке и задумчиво смотрел вдаль, щурясь и прикрывая глаза ладонью. - Почему не играешь со всеми? – спросил его Джексон и хлопнул холодной рукой по плечу. Я сел рядом, просушивая волосы полотенцем. - Отходняк, - усмехнулся Пак, вытирая плечо. - Ты себя вспомни пару дней назад, - засмеялся я, - еще хуже все было. Мы с Джиненом засмеялись, а Ван ушел играть в мяч с остальными. Я смотрел ему вслед, а внутри меня внезапно возникла какая-то гордость и тихая радость, что этот невероятный парень – мой. Только я знал настоящего Джексона. Для всех он был веселым заводилой, умным и активным студентом, но только мне он открыл настоящего себя. Я любил его внутренний мир, любил его внешнюю красоту. Влажные темно-каштановые волосы блестели на солнце, широкая загорелая спина была покрыта мелкими капельками. Ван повернулся, радостно махнув мне рукой, и его улыбка была ярче, чем лучи солнца. - Он только на тебя так смотрит, - тихо сказал Джинен и улыбнулся, выдернув меня из светлых мыслей. - Ты о чем? – хрипло спросил я. - О Джексоне и о тебе, - снова улыбнулся Пак, поправляя рукой черные волосы. Я плохо знал этого парня, и только в тот день впервые поговорил с ним по-настоящему. Джинен всегда казался мне неразговорчивым, высокомерным, таким человеком, к которому очень сложно подойти. Его паузы в разговорах были мне непонятны и всегда значили многое, но в то же время его шутки и яркая улыбка, появляющаяся часто на красивом лице, привлекали. Я не знал, как к нему относиться, и поэтому немного боялся. Но, конечно, все было зря. - Джексон совсем другой с тобой, ты не заметил? – спросил Джинен, внимательно смотря на меня. Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, но парень не стал дожидаться моего ответа. – Он только с тобой такой… - он сделал паузу, подбирая нужное слово, - Открытый, настоящий. Конечно, он улыбается всем, смеется со всеми, но только тебе он так рад. Я немного наблюдал за вами. Я сравнивал Джексона, которого видел в университете на скучных парах, и Джексона, который ярко появлялся в клубах с неизвестным мне Марком Туаном. Я не знал, что сказать. Его тон граничил между простым любопытством и какой-то угрозой. В горячем воздухе, пропитанным запахом соленой воды и раскаленных камней, повисло тяжелое молчание. Недалеко от нас, практически в воде, бегали и смеялись наши друзья, но мы оба смотрели только на одного человека. - Ты не подумай, что я влюблен в него или что-то в этом роде, - засмеялся Джинен и дружелюбно похлопал меня по плечу, разрядив ситуацию, а мне сразу стало легче дышать. – Я просто наблюдатель. Вы очень красивая пара, правда. Джексон сказал мне только то, что ты попал в аварию, потеряв всех родных. Я сочувствую тебе, - он тяжело выдохнул, поджимая губы, - Но хорошо, что ты встретил его. Держись за него крепче, Марк. Снова наступило молчание. Мне никто и никогда не говорил о нас с Ваном. Я просто знал, что мы должны быть вместе, но слова Джинена так чисто и отчетливо прозвучали, поднимаясь легким морским ветром, что на душе стало еще светлее. В этот момент, словно чувствуя, что о нем говорят, в нашу сторону повернулся Джексон, но смотрел он только на меня, и улыбался он только мне, будто подтверждая слова Пака. - Я впервые вижу такое. Вы - две частички одной души. Идеальное дополнение друг друга, - эти слова Джинен сказал очень тихо, словно делая вывод только для себя. Зашумел ветер в кронах деревьев, разгоняя море и плескаясь в фиолетово-синих волнах. Солнце постепенно клонилось к границе воды и неба, надувалось и багровело все сильнее с каждой секундой. Легкие облака окрашивались в пестрые цвета, туманясь и клубясь в малиновых лучах. Невесомая дымка опускалась ближе к океану, и все вокруг становилось каким-то загадочным. Горячий песок отдавал свое тепло, рассыпаясь в пальцах и оставляя слабый след на коже. - Я очень рад за вас, Марк, - спустя некоторое время прохрипел Джинен, поворачиваясь ко мне и одаряя меня своей красивой улыбкой. – Я искренне надеюсь, что вы еще очень долго будете счастливы. - Спасибо, Джинен, - это было единственное, что я мог ответить, но Пак понял, что я вложил в эти простые слова многое. Пиная босыми ногами песок, ко мне подошел счастливый, разгоряченный Джексон и протянул руку, чтобы я мог встать. После разговора с Джиненом ко мне второй волной пришло осознание, насколько мы счастливы с Ваном. Его теплые сухие руки крепко обняли меня, а я почувствовал настоящую, родную близость, от которой приятно сводит сердце и хочется еще больше. Я пытался передать то, что ощущал, поцелуями и прикосновениями в ту ночь в нашем домике. Кажется, Джексон все понял. Он сладко целовал меня и нежно отвечал на мои порывы. Оставшиеся два дня пролетели совершенно незаметно. Было немного тоскливо расставаться с этой приятной атмосферой дружбы, взаимопонимания и доброты. Я сблизился с Джиненом, узнав его лучше, подружился со многими ребятами. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, и мы возвращались домой. Дорога назад была быстрой и легкой. Автомобиль гладко скользил по пустой трассе. Солнце медленно поднималось из-за горизонта. Было прохладное утро. Я помню, что Джексон много улыбался, наверно, радуясь тому, что мы скоро окажемся в нашем родном доме одни. На заднем сидении сладко спали Ендже и Джебом. На их загорелых лицах мелькали счастливые полуулыбки, а руки были сцеплены в замок. Мое сердце как-то учащенно билось, как только я прикасался к своему парню. Все словно было в первый раз. Я много думал о том разговоре с Джиненом, а перед глазами проходили наши счастливые моменты. От первого его сообщения и звонка в скайпе до страстных ночей и жарких прикосновений, от его прекрасного рисунка на крыше до моего подарка на его день рождения. Мы старались принести друг другу счастье, выражая это в действиях, но настоящее счастье было в нас самих. Безграничное, оно переполняло нас, изливаясь каждый день большими порциями. Мы хватали его, думая, что оно будет вечным, но мы так и не насытились им. Все оборвалось слишком резко.