Реабилитация

Руки доброй женщины, обвившиеся вокруг шеи мужчины, — это спасательный круг, брошенный ему судьбой с неба. Джером Клапка Джером. Я как истукан стояла посреди пустой палаты и боялась сделать шаг в сторону, во избежание мнимого расстрела. Один час. Всего один. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд. Это странное чувство в груди, словно твое сердце препарируют изнутри голыми руками. Я не знала, что такое любовь, и не думаю, что к парню у меня было влечение. Я просто обещала ему, что он выживет, что будет ходить, что будет все в порядке. А на деле я таких дел понаделала, что самой становится стыдно. Неадекватное поведение с моей стороны, я же видела столько тяжелых судеб, поломанных людей, смертей, криминала. И что происходило теперь? Я стою как растерянная девочка и впервые не знаю, куда себя деть. - Виктория Юрьевна? В палату вошла Оля, видимо все, поняв без слов. - Хотите чаю? С ромашкой. Перевожу на нее задумчивый взгляд. Красивая девушка, примерно моих лет, с забавным белым хвостиком на затылке. Стройная фигура, белый халат. Все как у всех. - Давай. Голос хрипит, то ли от слез, то ли от спазма. Оля приносит в палату две чашки чая и сев на кровать Егора, похлопывает по месту рядом с собой, мол, давай садись. А я хочу вылить на нее кипяток, потому что она разрушила идеально разглаженные мной простыни, приготовленные к возвращению Егора Щукина. Сажусь, просто потому что ноги больше не держат. Как не странно рука не дрожит, уже хорошо. Я врач, у меня всегда должна быть твердая хватка. - Час прошел? Киваю. - Скоро привезут. Она мне правда нравилась, от девушки веяло какой - то душевностью и покоем. Такие раньше становились сестрами милосердия, и в военные времена вселяли надежду в души раненых. Добрые, с мягким взглядом, и большой душевной теплотой. - Надеюсь. Незаметно даже для меня самой, по щеке скатилась слезинка. Всего одна, но от того, наиболее горькая. - Не плачьте, - Ольга смахивает влагу с моих щек, - вы такая сильная девушка, вы не должны расстраиваться. Опять это определение – сильная девушка. А сейчас хотелось быть слабой. Не быть одной в огромном мегаполисе равнодушных людей. Только теперь пришло осознание, что легко было носить статус неуязвимой, когда за спиной была железная поддержка Николая Константиновича. - Я буду в порядке. Пытаюсь улыбнуться в ответ на заботу. - Не сомневаюсь. Ухмыляюсь. Так на меня реагировали многие люди, уж не понимаю почему. Во мне веса килограмм пятьдесят, обычный рост, простые зеленые глаза. Я не владела рукопашным боем, не имела пистолета в потайном кармане брюк. Была просто обычной русской девчушкой, двадцати пяти лет. - Вы давно знакомы? Скользкий путь. Несколько раз сглатываю, смачивая пересохшее горло. - Пару месяцев. - А до этого никогда не виделись? - Нет, ни разу. Вздыхает. - А кажется не так. - Почему? Помешиваю ложечкой чай, пытаясь не стучать по стенкам стеклянной кружки. Мне нравится тишина в палате. - Вы выглядите влюбленными. Часть чая проливается мне на руки. Это не от услышанного, это от того, что я почувствовала, в ответ на ее слова. - Тебе показалось. - Вы хорошая. Здесь все такие жуткие снобы, а вы действительно вкладываете в работу душу. Это заметно. Девушка похлопывает меня по руке и стирает заранее приготовленными салфетками влагу с моей ладони. Хочу сказать ей спасибо и за чай, и за то, что заняла хоть чем – то мое время, но резко замолкаю. В коридоре слышится стук колесиков каталки. Оля ободряюще сжимает мои плечи и открывает дверь. Двое санитар заезжают в помещение и перекладывают еще дремлющего Егора на койку, и так же, не произнося ни слова, выходят вслед за Ольгой. Укрываю парня простыней, нахожу в привезенном белье колбу с питательным раствором и подвешиваю ее на стойку капельницы. Парень медленно приходит в себя. - Вика? Подсаживаюсь к нему и смоченной в воде ваткой протираю Егору губы. - А пить? - Пока нельзя. Пытаюсь улыбнуться, но в нос резко ударяет запах операционных лекарств. Он настолько резкий, что пускает по телу хоровод мурашек. Передергиваю плечами, еще крепче сжимая его руку. - Я нормально. Он пытается меня приободрить, но лучше ему этого не делать, потому что его голос скрипит как металл по стеклу. - Нога болит? - Пока нет. Отлично, у парня еще есть около часа отдыха. - Долго меня не было? - Полтора часа. - Это много? - Нет. А больше и не знаем о чем сказать. Парень поглаживает мою ладонь большим пальцем руки. И так медленно, медленно засыпает. Вот он здесь, как минимум живой, и я могу держать его за руку, но почему – то легче от этого не становится. Его ладонь мертвецки холодная и так сильно дрожит. Так отходит наркоз. Дыхание поверхностное, слегка стонет. Что же чувствуют родители, когда болеют их дети? Может что – то подобное. Выть, кусать, бежать. Да некуда, от вас ничего не зависит. - Вик. Рассматриваю его подрагивающие ресницы, парень все еще спит и зовет, меня очевидно во сне. - Тише, тише, спи. Наши руки все еще вместе. Пытаюсь высвободить пальцы, но парень сжимает их еще крепче. Хорошо, пусть пока так. Груз этого дня давит на плечи, и я позволяю себе вольность прилечь на грудь Егора и, слушая стук его сердца, наконец, вырубить этот день!