Реабилитация

Некоторые люди слишком рано начинают печалиться. Кажется, и причины никакой нет, да они, видно, от роду такие. Уж очень всё к сердцу принимают, и устают быстро, и слёзы у них близко, и всякую беду помнят долго, вот и начинают печалиться с самых малых лет. Я-то знаю, я и сам такой. Рэй Брэдбери. Зачем я поцеловал Марину? Эти чужие губы, не те руки, другие стоны. Я сделал это от одиночества, так хотелось ощутить себя хоть кому – то нужным. Да, просто напросто разрядки. Все это я прокручивал в своей голове до тех пор, пока не услышал щелчок двери. Оттолкнул от себя Марину, вовсе не бережно, если я мог бы, я выбросил ее не только из палаты, но и из своей жизни, причем навсегда. В дверях стояла Вика. Должно быть, девушка плакала, тушь размазана под красными от слез глазами, лицо бледное, губы поджаты. Но проходит всего миг ее осознания происходящего, и девочка гордо выпрямляет спину и холодным взглядом смотрит на меня, и все еще близко ко мне находящуюся Марину. Кляну себя за то, зачем я это сделал! Но уже поздно, меня никто не заставлял, я сам поцеловал девушку, и я сам хотел сделать Вике больно. Макеев рассказал об их тесном общении с Корсаковым в коридоре свидетелем, которого он стал. Я не знаю, чем руководствовался тренер, возможно, пытался вразумить меня. Потому что на протяжении всей нашей встречи, я лишь раз спросил про хоккей, а все остальное время рассказывал ему про Вику и наши тренировки. Но я и представить себе не мог, что она вообще способна плакать. Первой приходит в себя Марина, и теснее прижимаясь ко мне бедром, нагло скользит алыми ногтями мне под футболку. Это прикосновение отзывается отвращением во всем теле. Но я как окаменел. - Вы что – то хотели? Захотелось вырвать Касаткиной язык, но я все еще сидел как истукан и пялился на необыкновенно красивую чувственную девушку, всю в высохших слезах. - Нет. Вика разворачивается и выходит из палаты. Как в замедленной съемке я вновь слышу щелчок дверного звонка, а Марина вновь тянет ко мне губы. Какая гадость эта жизнь! - Отойди! Отталкиваю ее что есть силы и, схватив костыли, пытаюсь встать. Боль, пронзающая ногу, вновь говорит мне – привет, и эта вяжущая боль настолько мной узнаваема, что я почти ей рад. - Егор, дай помогу. В чем? В чем эта распущенная и эгоистичная девчонка может мне помочь? - Марин, - я беру ее за руку, в конце концов, жестокостью ничего не добиться, - Марин, у нас все кончено, пойми ты это. Я больше не хочу быть с тобой. - Но…. Она пытается мне что – то возразить, но я вновь отталкиваю ее. - Нет, Марин. Не могу ее больше видеть и кое - как выбираюсь из палаты, шансов догнать Вику, у меня нет, но я знаю, где ординаторская и, в конце концов, ее комната. Викторию Волкову я нахожу в холле сидящей в кресле в углу за большой пальмой. Пытаюсь сесть, но получается лишь завалиться в бок и поронять костыли. Но это уже прогресс, я могу сам себя обслужить. - Почему ты плакала? От ее близости начинает подташнивать. Странное чувство, это как рефлекс, проросший в меня за столько месяцев, Волкова = боль! Девушка утирает тыльной стороной ладоней лицо и, шмыгнув носом, отворачивается к окну. - Проблемы есть не только у тебя. - Я знаю, но почему ты плачешь? Она смотрит на меня как на полного идиота. И от боли в ее взгляде, мне хочется выть. - Потому что я запуталась. Сам тот факт, что она говорит со мной, уже удивителен. Говорит на откровенные темы, вообще на грани с реальностью. - В чем? Не имею смелости до нее дотронуться. Только что этими руками я удерживал Марину, и это вызывало во мне отвращение. - Вик, ты выслушивала меня столько раз, что было бы справедливым хотя бы раз помочь тебе. Пожалуйста, для меня это важно. Фыркает и вновь отворачивается. - У тебя есть друзья? Неожиданное начало разговора. - Да, моя команда, - не задумываясь, отвечаю я. - А у меня всего один. И в последнее время, у нас с ним много проблем. В конец не понимаю о чем она. Какие на хрен друзья, если она сидит вся в слезах, как будто кого – то схоронила. Протягиваю руку, но она так и виснет плетью между нашими телами. Что – то подсказывает мне, что девушка натянута как струна, и если я приложу усилие, она порвется. - Ты поругалась с другом по телефону? Взгляд зеленых глаз фокусируется на мне. - Нет. - Она приезжала к тебе? - Не она, Егор, - вновь отводит взгляд, словно взвешивая все за и против того, стоит ли рассказывать, - мой единственный друг – мужчина. - Корсаков? Кивает. - Вик, но разве он и ты не…? Не могу произнести это вслух, слишком болезненный для меня это факт. - Все сложно, Егор. Гребаная фраза из гребаного фильма, но почему то я верю, что именно это описывает ее состояние. - Расскажешь? Я слышу, как ее слезинка разбивается о кожаную обивку кресла. Потом еще и еще одна, будто в помещении пошел дождь. - Да. И мы надолго замолчали. Я давал девушки возможность собраться с силами, а сам считал про себя от нуля до ста и наоборот. Хотелось быстрее избавиться от этой преграды между нами, но я знал, что это процесс долгих месяцев, если не лет. Но если ли столько времени отведенного свыше для нас? - Мы встречались с ним, было дело. Вновь замолкает и по движению ее плеч, я понимаю, что девушка перестает дышать на время, возможно так сдерживая рыдания. - Но мы дружим почти десять лет. Ты себе даже не представляешь, как сильно он мне помогал, все это время. У меня нет отца, - новый всхлип, - но у меня есть Корсаков и Вознесенский. И с ними я счастлива. Очень. А сейчас я вижу в глазах Алекса, что – то большее и морально к этому не готова. Уж лучше бы я не начинал этот разговор, потому что я действительно не знал, что ей посоветовать. Хотелось убеждать ее в том, что он ей не нужен, чтобы она огляделась вокруг и наконец, заметила меня. Но я не хотел ломать ничего в ней, она была идеальна. И даже то как трепетно она относилось к другим людям, не вызывало ничего, кроме уважения. - У меня не было таких ситуаций в жизни, - признался я, да и как вообще с подобной ей красавицей можно дружить, и не хотеть чего – то большего. Нужно отдать должное, этому ее врачу, он долго ждал, их сближения. - А что делать то? Поверить не могу, что она спрашивает у меня совета. - Вик, ты очень умная, ты ведь знаешь, что он питает к тебе не совсем дружеские чувства. - Знаю. Закрывает голову руками. - Это сложно понять, Егор. Правда, сложно. Но поверь, из – за тебя, я теряю очень многое. - Из – за меня? Рядом с этой девушкой, действительно нет ничего понятного. Она атакует, не задумываясь, словно по-другому не умеет. - Мы в скором времени уезжаем домой, Егор. Там все и наладится. Эта новость для меня ожидаема, но все же, я вдруг понимаю, насколько не хочу этого. Я боюсь того, что не смогу встать на лед, а если и смогу, то возможно не вернусь в прежнюю форму. А еще я так боюсь, что попади она в среду, в которой будет знать не только меня и Корсакова, мне придется разделить ее внимание не только с ним, но и с огромным кругом лиц. А потом она и вовсе уйдет из моей жизни. - А там со мной будешь заниматься тоже ты? - И не только. Эта фраза бьет сильнее, чем что либо. - Понятно. Зря я спрашивал об этом, ведь она только только начала со мной открываться. - Я не хочу тебя терять. Слова вырываются прежде, чем я успеваю их осмыслить. Нельзя отпугивать ее еще и этим. - Придется.