Реабилитация

Она не знала, почему так случилось — настало время, когда никто не может говорить то, что у него на уме. Джордж Оруэлл "Скотный двор". Приглашать Алекса домой не хотелось, но мне было нужно переодеться перед тем, как мы оба поедем к Николаю Константиновичу. - А у тебя ничего не изменилось, - сказал Алекс, обводя взглядом мою двухкомнатную квартирку. Мы оба знали, что он ожидал здесь увидеть вещи хоккеиста, но это было абсурдным. - Раньше тебе здесь нравилось. - И сейчас нравится. Просто ты изменилась, я думал, что и поменяешь все вокруг. Я возвела глаза к потолку, надеясь, что сквозь тонны бетона, Боженька увидит мой жалостливый взгляд. - Ты хочешь сейчас это обсудить? - Нет, иди, переодевайся. Как только дверь в мою комнату захлопнулась, я обессилено рухнула на кровать. В чем – то Алекс был прав, я изменилась, только было сложно понять, как вернуть саму себя назад и стоило ли это делать вообще? Мелькнула мысль позвонить матери, но тут же погасла, она мне сейчас не помощник. Другим человеком, способным дать дельный совет, был Вознесенский, но и пожилой учитель был недоволен моим отказом от выгодной работы. Они оба знали, что я совершаю ошибку и пытались меня вразумить, но это не под силу, когда сердце человека идет в разрез с головой. Третий близкий человек, сейчас с кем - то разговаривал в прихожей моего дома, и выходить к нему, не было ни какого желания. Через силу натянула на себя спортивный костюм и, сложив хирургичку в пакет, перевязала волосы лентой. - Я готова. Алекс лишь кивнул головой и продолжил болтать по телефону. Выражение лица у него было озадаченным, и я не решилась его перебивать, тихо устроившись в кресле. По обрывкам его фраз я поняла, что говорил он с Вознесенским и мужчины явно спорили. После того, как Корсаков отключился, и как ни в чем не бывало, подхватил свою сумку с пола, направился на выход. - Алекс, о чем говорили? - Подслушивать не хорошо, котенок! Нахмурилась. Всегда когда мужчина переходил на ласковые прозвища, этим он пытался отвлечь меня. - Алекс. - Ок. Вознесенский, не доволен, что я не смог уговорить тебя поехать в Берлин. Выдохнула. Все живы, здоровы, а значит, все остальное можно пережить. - Алекс, ты же не моя нянька. Я вполне адекватна, для того чтобы принимать решения самостоятельно. Корсаков посмотрел на меня так, будто сильно сомневался в моих последних словах, но благоразумно решил промолчать. - В любом случае, не обижайся на него. Николай Константинович, любит тебя. - И тебя. Сколько раз он уже пытался нас свести? Ведь за этим он послал тебя в Москву? - Догадливая ты моя, пошли! Очутиться спустя почти полгода в родной больнице, было не более чем, приятно. Я скучала по персоналу, по атмосфере, да даже по самому зданию из желтого кирпича. Поприветствовав всех и старательно выслушав негодование Николая Константиновича, я просто радовалась тому, что он был рядом. Мой второй отец, человек способный своей добротой и мудростью, поставить мой раскаленный мозг на место. - Ну что ж, поругал, а теперь похвалю. Ты очень выросла в профессиональном плане, девочка моя. Я получил твой отчет о проделанной работе, и я очень – очень доволен тобой. Признаться, только я и верил, в то, что ты поднимешь Егора. - Спасибо. Я сидела на диванчике в ординаторской, и не знала ни куда деть себя, ни о чем со всеми ними говорить. Выпав на полгода из обоймы, слаженного коллектива, я только теперь осознавала, как тяжело работается этим людям. Старое оборудование, порванный и перемотанной синий лентой телефон в ординаторской, выбоины в полу. Картина была поистине плачевной, и так будет оставаться и всегда. Спонсоров у нас не было. - Что не тот уровень? Обиды в голосе Вознесенского не было, скорее сухое понимание происходящего. - Нет, что вы! - Вика, приезд сюда, шаг назад. И ты моя девочка, это все острее понимаешь, - он морщинистой рукой, берет мои пальцы, и пытается унять внутреннею дрожь, - почему ты вернулась, только начистоту? Смотря в его голубые, слегка слезливые от старости глаза, я испытываю прилив неимоверной нежности и благодарности этому человеку. Если бы у меня была дочь, как бы я реагировала, на ее отказ от лучшей жизни? - Я влюбилась в Егора. - На столько, что это оттеснило твою мечту? «Я женат, и ради любимой женщины оставил бы все». Всплыли в памяти слова Макеева. Настолько ли я полюбила парня, невозможной любовью, чтобы растратить все годы каторжной работы? - Если бы я точно знала ответ на этот вопрос, я бы не срывалась на близких мне людей. - Вылет завтра. Ладони у него теплые и шершавые, дужки очков слегка отливают серебром. Мужчина давно поседел, но при этом не утратил своей привлекательности, жаль, что работа оставила его одиноким. Еще один пример на моих глазах, что совместить работу в больнице и личную жизнь, крайне виртуозно. - Вы когда-нибудь жалели, что прожили всю свою жизнь в этих стенах? - К счастью, у меня есть вы с Сашей. Но что таиться, я старею и скоро приход заслуженной пенсии. Что я буду делать потом? Доживать, девочка моя. Неосознанно глажу его руку. - Я всегда буду с вами, как и Алекс. - Никто не примет решение за тебя, Виктория. Но мой совет прост – вылет завтра, и я бы хотел проводить тебя до аэропорта. Я и твоя мама тоже. - И Алекс. - Саша отрывает тебя от сердца, Вика. Подумай, что такое настоящая любовь, - чуть медлит, давая мне, время на раздумья, - чаю? Голова идет кругом. Не потому ли, я всю эту неделю оставляла вещи не распакованными, что глубоко в душе обдумывала правильность принятого решения. - И еще, не в моих правилах, вмешиваться в личную жизнь. Но ты девочка, моя дочь. Подумай, захочется ли тебе коверкать жизнь парня? - Почему коверкать? - Ему восемнадцать, Вика. И я хорошо его знаю. Егор начнет из кожи вон лезть, чтобы сровняться с тобой по статусу. Или ему придется болезненно расти, или тебе топтаться на месте. Ты хочешь этого для вас обоих? - Нет. Едва шепчу, а, кажется, что звуки отлетают от стен, пробивая меня насквозь, как дротики. - Но если ты не уедешь, Виктория, вы поломаете жизнь друг друга. Я хорошо изучила учителя, слова были не его. Вспомнился осуждающий взгляд мамы Егора на вокзале, она боялась, что взрослая тетя навредит ее сыну. С Николаем Константиновичем они дружили, и не оставалось сомнения, что она поделилась своими опасениями с ним. - Вы, правда, так считаете? - голос уже и вовсе хрипел. На стол рядом со мной опустилась дымящаяся кружка с чаем. - Ты сильная и умная, Виктория. Но, в сущности, ты еще ребенок, поверь мне, так будет лучше. Вспомнился дождь из порванных листков билета на Берлин. Получается, это было пустой демонстрацией и меня было так легко уговорить. В ординаторскую вошел Алекс, и лишь взглянув на мое лицо, метнул гневный взгляд в сторону Вознесенского. - Я же просил! Тело била мелкая дрожь и было страшно, сколько еще испытаний может выдержать психика одного единственного человека? - Алекс, не надо, - тихо пропищала я. - Что не надо? Кто дал вам всем право лезть в ее жизнь? Николай Константинович, может вы не заметили, но ваш воробышек вырос в двадцатипятилетнюю самостоятельную женщину! - Саша, не повышай тон. Еще их ссор, мне и не хватало! - Тише, тише, Алекс! Не порть мне последний день перед отлетом. На меня уставились две пары голубых глаз, а я побоялась прикусить себе язык, но сказанного не воротишь.