Реабилитация

— Я все еще не знаю, что ты нашла во мне. — Пусть уж это будет моей заботой, — ответила она. — А ты это знаешь? — Не совсем, — ответила она, улыбаясь. — Иначе это не было бы любовью. Эрих Мария Ремарк "Три товарища". Первое, что я почувствовала, зайдя в палату изнасилованной девочки, в нос ударил едкий запах спирта и медикаментов. От него был не отмыться даже тогда, когда я возвращалась домой. Короткие ногти, трещинки на сгибах пальцев, оставшиеся от постоянной носки резиновых медицинских перчаток. Я бы могла узнать из толпы людей, любого кто, так или иначе, работал в медицине, по их таким вот рукам. Маленькое тельце, привязанное к кровати, было настолько худым и бледным, что всецело напоминало хладный труп. Взгляд безжизненный, не контролированные слезы потоком стекают вниз по избитым щекам на снежно белые простыни. Со своего места я не видела, какого цвета ее глаза, но готова была поклясться, что они не более чем стеклянные. Так вот как выглядят живые трупы, было моей первой мыслью. В этой палате было уже некого спасать, живых душ здесь не было. Тугая материя простыней скручивала ее запястья, щиколотки и шею. При всем желании, она не могла и пальцем пошевелить, лишь моргая. Глаза были когда-то карими, машинально подметила я, подходя к ней ближе. Такого сочного вишневого цвета с длинными белыми ресницами. - Здравствуй, я Вика. Мой голос всегда был чуть ниже обычного женского, и столь же тягучим как мед. Но сейчас, он вовсе не ласкал девочку, от напряжения и не знания как поступить, как себя вести с ней, я каркала по-вороньи. Зря я не столь много внимания уделила урокам психологии, сейчас бы они пригодились. - Злата? Никаких эмоций на таком юном лице. Каким извращенцем нужно быть, чтобы похоть поднялась на эту кроху?! В одиночную палату вошли санитары, проверить, как обстоят у меня дела, и убрать утку из-под девочки. Я поздно сообразила, что один из них мужчина, так сильно ее напугавший. Как только он отвязал руки девочки, чтобы сменить белье под ней, она как чертями подгоняемая, выхватила у меня из пальцев карандаш. Мой тщательно заточенный карандаш, секундой позже воткнутый почти насквозь мне в правую ладонь. Нечеловеческая боль пронзила кисть. Глаза окутало красной пеленой, и разум пошатнулся. Не сразу удалось сообразить, что это именно мой крик прорезал палату, еще больше пугая ребенка. Но и сдерживать его первое время было невыносимо, но все же я взяла себя под контроль, зажимая рот окровавленной ладонью. Так же я не заметила и то, как в палате оказался Алекс, просто подхватывая меня на руки. На славу Богам я была левшой, и при худшем итоге, могла бы продолжать работать. Карандаш из раны вытащили, обколов новокаином, и заставив проглотить меня обезболивающее средство. Снимок показал, что мои сухожилия целы, и через какое-то время, я буду как новенькая. Все обошлось, но шок до сих пор не сходил с меня. - Какого хрена, ты стояла там и не убегала? Корсаков буквально слюной брезжил, как дикая собака. Глаза сверкали так бешено, что я начинала и его бояться. - Она ребенок, - заплетающимся от стресса и выпитых лекарств языком, прошептала я. Еще один скрежет его зуб. - Она обезумевший ребенок! Поразительно, что определенные вещи в этой жизни оставались неизменные. Например, то, что Корсаков ставит мою безопасность, превыше всего. - Лекс, не кричи, пожалуйста. Я была сильнее. В четырнадцать лет, я была сильнее. Такой же миниатюрной и худой маленькой девочкой, но именно тогда я перевернула свою жизнь, о чем сейчас, конечно же, пожалела. От нас ушел отец, я бросила танцы, я зубрила сутками напролет учебу. Что стало бы со мной, окажись я на месте девочки? Страшно было даже представлять такое, но одно я знала точно, из окна бы я не выпрыгнула. Скулила бы, выла, ненавидела весь мир, но жизнь бы себе сохранила. О многом можно забыть, многое пережить, но жизнь свою вернуть, уже не удастся. И сейчас я понятия не имела, как подступиться к ребенку, которого семеро мужиков, сделали в миг взрослой. - Алекс? А где ее отец? - Занят, - почти сквозь зубы прорычал он. - Понятно. Вот отсюда и корень всех проблем. Лишь одно чувство во всем мире может воскресить – любовь, и лишь равнодушие может добить. Не многим дано выжить, вопреки всем и всему. - Я не знаю даже с какой стороны к ней подойти. Бинт на моей руке насквозь пропитался кровью. - Котенок, не уверен, что тебе стоит продолжать этим заниматься. Голубые глаза были непреклонны, и я бы согласилась, да вот только другой кандидатуры не было. Обезболивающее воздействие начинало проходить, и рука «ныла» нестерпимо. Мне действительно повезло, что карандаш девочка воткнула в руку, а не в горло, к примеру. Стоило ли так рисковать, да и после подобной выходки, если бы не связи богатого отца девушки, ее бы уже определили в психиатрическую больницу. Я вспомнила ее взгляд, там некого было спасать. Не мала вероятность, что поставь я ее на ноги, их она использует лишь для того, чтобы добраться до очередного витка своей смерти. - Это ведь важно для тебя, Лекс? Приходилось подстегивать себя тем, что передо мной все еще тот человек, который выносил меня из любого пожара на руках, ни капли, не думая о себе. Его испуг, как и мой, пройдет, оставляя осознание беды. - Не важнее тебя. Вот он, передо мной тот человек, который бы понимал меня с полуслова. Страшно представить себе, как отреагирует Егор, на то, что на работе в меня воткнули заточенный карандаш – дротик. Я бы не став очевидцем, не поверила бы, что такое бывает. И все же…. Именно со Щукиным, я бы и хотела сейчас очутиться. Пусть он и не понимал, как это быть мной, но он отлично понимал, какого это испытывать боль. А человек, понимающий это, всегда смотрит на мир иначе. - А должно быть! Алекс, пусть там, в палате, уже одна треть от девочки, которую ты знал, но грош цена нашей Гиппократовой клятве, если мы ничем ей не поможем! - Девочка опасна. Он, разумеется, был прав. - Не опаснее многого в моей жизни. - Верно. Нам больше нечего было друг другу сказать. Он слишком хорошо меня знал, чтобы спорить. А я была слишком убита обезболивающим, чтобы хоть, сколько то мыслить здраво. - Я вызову такси, а потом отгоню твою машину домой. Тебе будет, кому помочь, в квартире? И опять Корсаков прощупывает почву, хотя я думала, мы уже все обсудили. Но в чем-то он был прав, звонить и пугать маму мне не хотелось, звонить Егору, тоже не вариант, парень на соревнованиях и отвлекать его от этого, мне совершенно не хотелось. У парня была своя жизнь, ответственность за команду, и отнимать у него это было бы шантажом. Ну что ж, и сама справлюсь. - Не переживай за меня Алекс. Я попыталась выдавить из себя улыбку, но рука все еще так сильно болела, что получалось у меня худо. - Ты уверена? Ничуть. - Да, Алекс. Я вовсе не была одинокой, у меня были близкие люди, подруги, друзья. Но так уж повелось, что я с проблемами привыкла справляться сама. По крайней мере, не до степени фанатизма, но настолько насколько могла. - Ладно, выспись хорошенько!