fl(o)at

Уже зайдя в подъезд, Чимин понимает, что определенно что-то не так, и дело даже не в свежевыкрашенных стенах и сломавшемся лифте. Просто чем дальше он поднимается, тем больше чувствует запах табачного дыма и, как назло Чимину, который терпеть не может ни сигареты, ни курящих людей, сильнее всего накурено как раз на его этаже. Чимин уверен, что это, наверняка, какие-нибудь подростки, которые под страхом быть замеченными на улицах, курят прямо в подъездах, и обещает себе, что разберется с первым, кого поймает на месте преступления. Чимин с подозрением подмечает про себя, что пахнет не так отвратительно, как могло бы, а значит сигареты, наверное, не такие уж и дешевые, но проблему это все равно не исключает: запах все равно мгновенно расползается по квартире Чимина, и это раздражает неимоверно, словно кто-то насильно пытается влезть в его жизнь. Как будто своих проблем не хватает, думает Чимин, когда их дохуя и больше, а теперь еще и вдвойне обидно. Квартира у Чимина маленькая и захламленная, какая-то чужая, хоть и живет он в ней уже почти два года, а на новую тратиться никак не хочется, да и зачем, когда снимать все равно не с кем. Но Чимин никогда не жалуется — значит, заслужил. Даже когда чувствует, что готов бросить все и бежать куда-нибудь от этой неуютности в квартире, в городе и в жизни, все равно знает, что никогда этого не сделает, потому что обязанности и совесть будут продолжать держать до последнего. И вот он весь вечер сгорает от любопытства, ходит по квартире, нервно шаркая ступнями по полу, пытаясь успокоиться, и спустя час снова чувствует, как только что проветренная комната заполняется мерзким запахом. Чимин долго придумывает вескую причину, чтобы все-таки выйти, и в конце концов осторожно выползает на лестничную площадку, чтобы подловить нарушителя его (не)спокойствия, даже заранее подготавливает наставительную речь о вреде курения, но, открыв дверь, никого не обнаруживает, словно тот, кто здесь только что курил, за доли секунды испарился, оставив после себя лишь туманный слой едкого дыма. Как будто этот кто-то не хотел бы, чтобы его видели, или наоборот хотел... заманить? «Лишний раз только дым в квартиру запускаю», — возмущенно думает Чимин и уже собирается уйти, как вдруг замечает приделанную проволокой прямо к перилам жестяную банку, в которой лежат четыре окурка. Один из них все еще догорает и слабо дымится. **** Перед тем, как уйти утром на тренировку, он открывает в квартире все окна, надеясь за несколько часов выветрить удушливый запах из квартиры, и вновь считает количество прибавившихся в жестяной банке окурков. Этот парень (девушка?..), кажется, выходит курить даже поздно ночью, а Чимин заочно начинает ненавидеть недосып и своего нового соседа, или — кто знает — соседку. Когда ситуация к вечеру совсем не меняется, и Чимин ненавистно захлопывает окна в промерзшей и пропахшей насквозь квартире, зябко кутаясь во все попадающиеся под руки теплые вещи, он думает, что хуже этого уже ничего быть не может. «Хуже» наступает, когда он весь вечер стоит перед дверью, смотрит в ебаный глазок, словно ему поручена какая-то особо важная миссия, стоит и ждет, пока этот загадочный «кто-то» снова выйдет на площадку, хотя Чимин все еще искренне не понимает зачем это делает, когда лишний час простаивания перед дверью можно потратить на что-то более полезное. Как будто и в самом деле Чимин собирается выйти, вежливо его поприветствовать, поздравить с новосельем и ненавязчиво попросить сигаретку за компанию. Чимин знает, что будет: «Заебал, кури где-нибудь в другом месте, ты о других думаешь вообще? Только заехал и уже от тебя какие-то проблемы». В конечном итоге он устает и стоять, и ждать, потому что все это начинает казаться ему по-детски глупым, но вдруг Чимин наваливается на дверь всем телом и, чуть не свалившись прямо на пороге, вываливается из квартиры, а там он. Стоит к нему боком и смотрит то на свои пальцы, то куда-то в темноту на нижних этажах. В глаза бросаются выпирающие сквозь домашнюю футболку острые лопатки, такие, что кажется, будто о них можно распороть кожу, а потом с полминуты пялится на по-девчачьи розовые локти, торчащие из-за ткани длинных рукавов огромной футболки, и в эту секунду ему почему-то стало стыдно за свои накаченные руки и идеальные шесть кубиков пресса на животе. Парень мягко держит сигарету в тонких губах, едва пережимая худыми, но уверенно мужскими пальцами, затягивается, прикрыв глаза, и так и не замечает Чимина. Затягивается не торопясь, будто с каждой затяжкой хочет заполнить больную пустоту у себя внутри. Свет на лестничной клетке ломает черты лица парня, делает их какими-то неправильными; кажется, будто у него на лице застыло какое-то отчаяние, и вся злость Чимина, накопленная за два эти дня, выветривается в тот момент, когда парень в последний раз отчаянно выдыхает серовато-белым дымком и с силой тушит сигарету прямо о поверхность перил. А Чимин пытается вспомнить фразу, ту самую, что начинается с «заебал», и когда начинает говорить, понимает, что это совсем, блять, не то. Чимин про себя матерится и хочет снова уйти, и пусть он себе там стоит и курит, и делает вид, что не замечает никаких Чиминов. «Ты это... Можешь пореже курить или возле окна хотя бы? А то до моей квартиры доходит... Не люблю, когда накурено». В воображении Чимина его новый сосед выглядел взрослым мужиком за тридцать, который всю ночь работает и копается в своих бумагах, как все ему подобные; с которым можно договориться, но никак не это. Только вот такие обычно курят прямо в квартире или на балконе, или максимум — в форточку на кухне, и пепельница у них из какой-нибудь дорогой керамики, а не жестяная банка из-под, мать их, оливок. Несколько дней Чимин терпит и ждет, но такое ощущение, что парень назло ему только больше курить стал. А Чимин упорно не дает себе привыкать к запаху, и думает, что если понадобится, он будет каждый гребанный день выходить на площадку и читать своему соседу лекцию о вреде курения. Подловить случается его только ночью, потому что днем тот не показывается на глаза, будто боится, что Чимин, завидев его в дневном свете, сразу разочаруется. Может быть, ему хочется, чтобы Чимин знал его только в отвратительном освещении подъездной лампы и держал у себя в голове грязно-мутный и расплывчатый, словно дым, образ парня, «который курит на его лестничной клетке по ночам». - Ты бы поменьше курил, для здоровья же вредно, — пытается убеждать Чимин, а на лице его «собеседника» — ни улыбки, ни возмущения, вообще отсутствует какое-либо выражение, хоть как-то отражающее его эмоции. Он хмыкает и прямо в лицо Чимину выпускает дым, словно показывает, что он прекрасно все слышит, и Чимин ни слова не говорит, хотя чувствует, что в горле зацарапало и выкашляться хочется к херам от одного представления, как этот дым оседает у него в легких белой пленкой и не дает дышать. «Даже имени моего не знаешь, а уже говоришь, как мне жить?», — парень хрипловато смеется, а Чимин вдруг осознает: он разговаривает с ним впервые за несколько дней. Чимин даже поначалу теряется в чувствах: радоваться, потому что он наконец-то с ним заговорил или попытаться с первого раза соотнести внешность и голос. «Я Юнги, если что. Только все равно побереги меня от своих ненужных советов», — он раздраженно тушит окурок о перила и кидает тихое «спокойной ночи», перед тем, как дверь закроется совсем. Чимин заходит в квартиру и понимает, что ему до дрожи в кончиках пальцев хочется курить. **** Чимин каждый день, вне зависимости от степени усталости или заебанности от всего, выходит на площадку и «по-соседски» разговаривает с Юнги. Если случается — несколько раз в день. И как оказалось, днем Юнги ничуть не хуже, чем по ночам, только курит быстрее, как будто куда-то торопится. Чимин ходит, и сам ни разу не пробует курить, даже когда он сам ему предлагает, потому что ходит ради самого Юнги больше. Он не разговаривает с Чимином, ничего не рассказывает, но при этом не возражает, чтобы Чимин говорил за двоих. «Ты классный». «Ну, ты знаешь, мне одному скучно в квартире, а так хоть ты». «А меня девушка бросила недавно. Больше ни с кем не хочу, но иногда одиноко. Ну ты понимаешь». Юнги кивает, вроде бы понимающе, но отчасти с каким-то похуизмом, и у Чимина щелкает в груди от обиды, и в голове — от осознания. Что он, Чимин, Юнги-то и не нужен, он ему просто сосед, и этот «сосед» никогда не превратится в «лучший друг», «друг» и даже просто «знакомый». И наступает один из тех чиминовых вечеров, когда он ищет смысл жизни и банку пива в холодильнике. **** Тренировка сегодня кончилась уже под вечер, и Чимин, уставший и снова вечно-чем-то-недовольный, поднимается по лестнице и, уткнувшись взглядом в ступеньки под ногами, плетется с этажа на этаж. А еще ненавидит сломанный лифт и тяжелую сумку, забитую вещами. Он досчитывает до своего этажа, и в тот момент, когда Чимин достает из кармана ключи, рядом раздается шипящий звук чиркнувшей о коробок спички, и в темноте подъезда (и внутри Чимина) на секунду вспыхивает огонек, как будто специально — привлечь внимание. Чимин оборачивается, видит сначала ужасающе огромную мятую клетчатую рубашку почти до колена, а потом замечает отсутствие трех пуговиц сверху и участок голой кожи. И какой бы кошмарной не была рубашка, Чимин думает, что Юнги она блядски идет и еще более блядски хочется расстегнуть оставшиеся пуговицы. Чимин почему-то сразу забывает обо всех проблемах и усталости, молча подходит и встает рядом, опираясь на перила, даже не спросив разрешения, потому что это кажется ему таким привычным, как если бы делал это изо дня в день уже который год. И, поднося сигарету ко рту, Юнги замирает за миллиметр до того, как коснуться ею губ, будто ему на одно мгновение показалось то же самое. Это странно, когда роднее всего чувствуешь себя с человеком, с которым ничего почти общего – даже разговоров общих нет, и единственное, что объединяет – ненужность друг другу и миру, хотя Чимин насчет первого охотно бы поспорил.