fl(o)at

Чимин не успевает замечать, когда его «привычное» превращается в «незаменимое». И острее всего осознается, когда Чимин на какие-то пару дней едет по работе в другой город, а там нет его запаха, дыма его сигарет, его уютного молчания, нет ничего, и это страшнее всего — понимать, что ты зависим от человека, а ты для него даже не воспоминание; очередное размытое пятно и «не помню, как его зовут». Зато Чимин помнит все, начиная с имени и заканчивая маленькой родинкой под подбородком, которая снится ему в самых ужасных (мокрых) кошмарах. И, казалось бы, он буквально в эту секунду где-то в своих мыслях проводил по этой родинке языком, а сейчас обнаруживает себя, выстанывающего чужое имя в воздух, в номере какого-то дорогого токийского отеля. *** Первым делом по возвращении, Юнги спрашивает, где Чимин пропадал целых два дня. Тот почти равнодушно заявляет «работа», «дела были», а потом вдруг внутри него что-то разгорается, и Чимин начинает говорить возбужденно, не пытаясь скрывать эмоции, словно вдруг только что осознал: Юнги в самом деле интересуется его жизнью. «Представляешь, я в Токио был. Там столько людей — больше, наверное, чем во всей Корее...» Юнги знает, что Чимин, конечно, преувеличивает, но пока он все еще под впечатлением — ему можно. Чимину вообще Юнги позволяет больше, чем кому-либо когда-то, только вот тот особо и не спрашивал у него разрешения, и это Юнги, что странно, нравится больше всего. «Там так здорово. Еще хочу... Только с кем-нибудь». Юнги, кажется, едва заметно улыбается, даже забывает затянуться, а потом подносит сигарету к губам, и слышит уже следующую фразу: «А еще там девушки – жуть красивые и охуенные», и хочется эту сигарету засунуть Чимину куда-нибудь подальше и поглубже. - Юнги...хён? — он делает паузу, будто пробует это «хён» на слух и одновременно ждет реакции самого Юнги, пока тот все еще пытается отойти от прошлого заявления. — Чем ты занимаешься? Я тебе все рассказываю, а ты мне — ничего. - Тебе и не обязательно знать, — Юнги совсем не ожидал таких вопросов, о его жизни, когда Чимин все это время говорил лишь о себе и ничего не требовал взамен. Ответ получился слишком неуверенный, сомнительный, потому что Чимину и знать-то нечего. Он знает о Юнги все, что можно знать: вот он, живет напротив него в такой же однокомнатной квартире, каждые полчаса выходит курить и разговаривает с Чимином. И ничего не говорит, потому что в глазах Чимина Юнги выглядит «классным хёном», который, наверное, целыми днями сидит дома, потому что занят работой или чем-нибудь еще важным и таким же «классным», как и сам Юнги. Юнги нихуя не классный, не занятой, и вообще Чимин по сравнению с ним кажется как раз каким-нибудь ебаным божеством. Даже в Токио ездил. Чимин стоит в раздумьях, смотрит на Юнги и пытается понять, почему он не достоин знать о жизни своего «почтидруга» хотя бы на четверть того, что Чимин рассказывает ему сам, и вот уже хочет что-то обиженно заявить, как Юнги (теперь, скорее, по привычке, чем напоказ) тушит так и недокуренную сигарету о перила и идет вперед. Жест заставляет мгновенно насторожиться, Чимин смотрит в глаза Юнги, а в темных зрачках будто искры плещутся, недобро и пугающе. Юнги выдыхает только что выкуренным табаком, но Чимин не чувствует отвращения или неприязни; разум теряет контроль над телом, заставляя двигаться ближе, плотнее к Юнги, так, что можно дыхание делить одно на двоих и дышать этим прокуренным теплом из чужих губ. Делить, как поцелуй, с горечью на языке и жадностью, с которой целует Юнги, потому что показать или доказать куда проще, чем выразить словами. У Чимина в глазах страх, но если смотреть — присматриваться внимательно, за почти прозрачной пленкой играют языки дикого пламени и желание, потому что Юнги в одном уверен: Чимин его хочет, c тех самых первых встреч и разговоров, неловких взглядов украдкой и попыток провоцировать «случайно» брошенными фразами про каких-нибудь невероятных девушек, на которых на самом деле Чимину наплевать ровно так же, как Юнги на то, что Чимину не нравится запах сигарет. Чимину горячо и плохо, потому что Юнги слишком внезапный, целует и больно кусает, губы еще сильнее охватывает жаром, но внезапный холод стены, к которой его прижимают одним движением руки (Чимин ловит мысль¸ что Юнги куда сильнее, чем кажется), проясняет сознание, словно обрушившаяся сверху ледяная волна. Под спиной сыплется краска, под ногами крошится земля, все плывет вокруг, Чимин теряется в пространстве, и только потом понимает, что Юнги его, блять, целует. Шарит языком во рту и тащит к двери, заставляет Чимина целоваться и одновременно шарить в карманах джинсов, искать ключи, пытаться вставить ключ в замочную скважину, открывать дверь в кромешной тьме, спасать планету, что угодно, но не дает Чимину разрывать поцелуй. Они натыкаются на обувь, чуть не спотыкаются, пытаясь разуться и раздеться в темноте коридора, но Чимина хватает пока что только на то, чтобы прижимать Юнги к дверям, сцеплять пальцами худые запястья над головой и тереться бедром у него между ног. Он вслепую шарит губами, щекочет прикосновениями кожу, лезет руками под большую рубашку, а внутри весь взрывается на миллиарды искр, потому что Юнги разрешает ему, волной подается вперед, прямо в руки Чимину. Теплая кожа Юнги тает под пальцами, и в глазах темнеет, когда Чимин через джинсы чувствует чужой стояк. Чимину уже поебать на раскиданные по полу пивные банки и грязную одежду, и на то, что его диван не предусмотрен для того, чтобы чувственно и вдохновенно на нём трахаться. Мебель жалобно скрипит под весом чужого тела, но кого волнует, что придется покупать новый диван, когда, мать его, Юнги, лежит под ним и взглядом откровенно напрашивается, смотрит с вызовом, будто только и ждёт, когда оскорбленное одним этим взглядом чиминово самолюбие подтолкнет его к действиям. Чимин нагибается почти решительно и нависает над Юнги, целует в подбородок и мягко касается губами той самой маленькой родинки, влажно лижет кадык и кожу на шее, заставляя Юнги запрокидывать голову на подушки и сдавленно выдыхать. Чимин довольный донельзя, но все еще боится, что Юнги передумает в последний момент, и потому торопливо раздевается, путается в футболке и стыдливо краснеет, когда Юнги начинает посмеиваться. А потом одного взгляда на тело Чимина хватает, чтобы Юнги тут же заткнулся и лишь вздохнул с тихим восхищением. Он беззастенчиво оглаживает мягкую кожу, оценивающе разглядывает, ему хочется пальцами обвести каждый твердый кубик пресса, попробовать на вкус солоноватую влагу с кожи, а Чимин мгновенно отзывается на прикосновения, так, словно готов отдать себя Юнги всего и без остатка – абсолютно безвозмездно. Чимин пахнет домашним и теплым, и Юнги становится стыдно за свои пропахшие табаком руки и волосы. Чимин закидывает худые ноги себе на талию, смотрит на Юнги сверху вниз, и тот кажется ему совсем странным. Вроде и податливый – пиздец: делай что хочешь, бери, как хочешь, а вроде и лишнего не позволяет, и не знаешь, с какой стороны подойти, и внезапно в голову разные мысли лезут: вдруг Юнги девственник, вдруг Чимин сделает что-то не так и потом винить же будет себя до конца жизни. Чимин не решается спросить, а с другой стороны, это не его проблемы, он старается откидывать лишние мысли и уже раздумывает над тем, как безболезненно растянуть Юнги, как вдруг тот цепляется руками за шею, подтягивает к себе, и Чимин слышит тихое «я уже растянут». И, кажется, в голове у Чимина кроме «блять», заполняющего все мысли и вытекающего за край, нет ничего. Он толкает два пальца на пробу, и — «блять» — они проходят внутрь, влажно скользя, почти легко, а Юнги резко дергается телом. Так же и с третьим, и Чимин совсем задыхается, потому что а) Юнги знал и надеялся, что Чимин сегодня его трахнет б) Юнги недавно с кем-то был в) Юнги скучает холодными одинокими вечерами, и неизвестно, какой из этих вариантов может быть хуже. Чимин смотрит вопросительно, Юнги мотает головой, ерзает по дивану, мол «не спрашивай ничего, чего ломаешься, как баба», и Чимин входит сразу и резко, что Юнги от неожиданности цепляется за его загривок, матерится и шипит, посылая проклятья на Чимина и узкий диван. Чимину приходится держаться за спинку одной рукой, а другой упираться в сиденье и вообще похуй, что неудобно и руки затекают. Юнги выжигает полосы ногтями на чиминовой спине и тот не знает от чего хочется кончить больше: от вида мечущегося по подушкам Юнги и от его стонов в ладонь, или от того, как он изнутри сжимает Чимина, до искр в глазах и дрожи в теле. Юнги стонет так, что Чимин готов простить ему его постоянное молчание; закусывает губы и ломает брови, держится за Чимина всеми силами, хоть и локти уже трясутся от слабости, что хочется простить даже невыветривающийся из квартиры (жизни Чимина) и разъедающий легкие дым. Чимин толкается в Юнги, поднимает взгляд, а на него смотрят его глаза, черные и бездонные, но в них будто все эмоции, копившиеся все это время внутри него, какая-то отчаянная боль. Юнги смотрит расфокусированно, быстро дрочит себе рукой, стонет, словно выталкивает воздух из легких, и Чимину этого за глаза хватает, чтобы кончить, мокро сжав руками мягкие бедра. Чимин продолжает двигаться, чтобы до последней точки довести Юнги, даже если ноги не держат, но через полминуты чувствует, как потрясающе стенки сжимают его еще пульсирующий член, а Юнги случайно размазывает пальцами по животу свою сперму и сорвано дышит. Диван почти умещает на себе двоих, и Юнги – внезапно – даже не собирается уходить, но и ничего не говорит. Юнги даже не встает курить, и Чимину хочется думать, что это из-за него, и потому что хорошо и уютно лежать так, что даже вставать не хочется. Чимин сонно целует в шею и не решается ничего спрашивать, да и момент портить не хочется, но гарантии на будущее ему никто не дает. В груди закрадывается беспокойство, но спать и обниматься хочется больше, чем думать, и Чимин покорно отдается сну и минутному счастью. Чимин просыпается один, как и во все свои обычные дни, не обнаруживает следов Юнги и с каким-то облегчением вздыхает: может быть, они и вправду трахались на этом разваливающемся диване только в голове Чимина, и простынь он сам уделал. А потом идет на кухню и по дороге цепляется взглядом за разбросанную в коридоре обувь, рассыпанный по подоконнику пепел и понимает, что его «сон» – немного реальность. Чимин прикладывает руку ко лбу, пытается вспомнить что-нибудь, кроме мокрых губ и перепачканной спермой простыни, а вспоминается только по ощущениям: он, кажется, засыпал вчера рядом с Юнги, потому что чувствовал горячее дыхание в висок, слышал бессознательное бормотание во сне и теплые объятия – Чимина от этого всего накрыло сразу же. В этот день и во все остальные никто из двоих не вспоминает про то, что случилось в квартире Чимина, и вообще Юнги старательно делает вид, что ничего не было, и Чимин тоже «играет в молчанку». Он выходит на лестничную площадку, когда чувствует, как свежий дым проникает в квартиру, снова говорит с Юнги, тот даже улыбается, но, кажется, через силу, желает «спокойной ночи» и снова уходит. Чимин тоже уходит, вытравляет из себя всякую надежду на что-то в этой жизни вообще, задыхается от дыма и одиночества, но все равно почему-то в кои-то веки чувствует себя нужным кому-то, хотя Юнги и не показывает. В один вечер он пьяно (громко стуча в дверь, заваливаясь на порог и еле опираясь на косяк) заваливается к Чимину и предлагает потрахаться еще раз. Чимин не знает, хочет он или нет, правда ли оно так надо Юнги или нет, но Юнги походу и не собирается ждать разрешения, или потому что заранее знает, что Чимин не будет против. Это вроде обидно, но с другой стороны: Юнги пришел к нему, значит, думает, что кроме Чимина, он такой никому не нужен. Юнги виснет у него на шее, отчаянно цепляется ногами и слишком открыто смотрит в глаза, без капли стыда и смущения: их, кажется, давно утопили в бутылке какого-нибудь дорогого вискаря. Юнги слишком похотливый и чувственный, а Чимин с какой-то терзающей обидой вдалбливается в его горячее тело, вжимает носом в подушку, и тут же начинает зацеловывать влажные лопатки, как будто Чимин все еще толком не может определиться: не знает, злится ли он на Юнги, или так сильно любит его. И перед тем как уснуть, Чимина вдруг внезапно осеняет: Юнги пил не потому что пил, а потому что нужен был повод и оправдание на утро. ***** Юнги по утру как обычно исчезает из квартиры, но в этот раз хотя бы оставил записку на холодильнике, и Чимин сквозь сонную пелену пытается различить буквы. «Извини за вчерашнее». Коротко и ёмко – в стиле Юнги. А Чимин усмехается, в очередной раз подтверждая свои догадки. Он выходит из квартиры ближе к вечеру и, проходя мимо «пепельницы», замечает, что там ни одного окурка, даже давно остывшего, и это как минимум немного настораживает Чимина. Юнги не мог уйти куда-нибудь, не покурив напоследок, даже если сильно торопился, все равно докуривает до самого фильтра и только потом уходит. А тут – вообще пусто, и у Чимина сейчас внутри так же внезапно пустеет и хочется паниковать. Вдруг, Юнги заболел или что-нибудь с ним случилось, а у него рядом никого нет, и ближе всего сейчас к нему, в прямом смысле этого слова, только Чимин. Он поднимается обратно на свой этаж и мнется у двери Юнги, не решаясь нажать на кнопку звонка. Он никогда не был у него, никогда не звонил в его дверь, потому что получалось так, что их встречи всегда происходили лишь во время случайных пересечений на лестничной клетке. Чимин неуверенно жмет на кнопку и стоит, считая квадратики плитки под ногами. Раз, два, три, четыре, пять… двенадцать… Юнги не выходит, даже когда Чимин звонит настойчиво, и когда стучится – тоже, значит — определенно точно — его нет дома. Но причин паниковать еще нет, поэтому Чимин просто ждет, как умеет ждать, и вообще ему кажется, что вся его жизнь бесконечное ожидание чего-то. Чимину приходится уезжать, но он только радуется: ждать будет легче, время пролетит быстрее, и в этот раз он едет не в Токио, а в Америку, и не на два дня, а на неделю. Через неделю-то Юнги точно должен объявиться. Но не объявляется. Чимин хотел сходить в магазин и отдохнуть, потому что после переездов жутко вымотался, но вместо этого стоит под его дверью, а пепельница все такая же холодная и пустая, как и неделю назад. Через минуту из-за дверного проема соседней квартиры показывается незнакомая женщина, которая сообщает, что Юнги переехал и ключи ей отдал, чтобы она потом передала их хозяйке квартиры. «Переехал? Вот как...». «Можно взять ключи от квартиры? Он там… забыл кое-что, я хочу ему передать». Конечно, Чимин знает, что Юнги и следа после себя не оставил и, может быть, даже отпечатки пальцев стер отовсюду. Тем не менее, Чимин внутрь все равно заходит и больше всего боится найти там хоть какие-то намеки на его присутствие здесь когда-то, но кроме безупречной чистоты и идеальной тишины, в ней нет ничего. Он даже в квартире никогда не курил, чтобы не оставлять после себя запах табака — вещь, ассоциирующуюся с Юнги в первую очередь, чтобы создать полное ощущение, что Юнги тут и не жил никогда. У Юнги квартира куда больше, чем у Чимина, а еще широкий диван, но Юнги – даже во второй раз – почему-то снова пришел именно домой к Чимину, и трахались они на том же самом диване, скрипучем и неудобном. Чимин возвращает ключи обратно, а сам возвращается к прежним планам и идет в магазин, только его первоначальный список покупок превращается в четыре бутылки пива и пачку сигарет. Он лежит, всю ночь утыкаясь носом в подушку, которая еще пару дней назад послушно вбирала в себя каждый стон Юнги, и все перематывает в голове это «он переехал». Он не переехал, он сбежал. Избавил себя от ответственности за чувства Чимина, и потому, наверное, не сближался с ним никогда, чтобы если вдруг Чимин ему надоест, уйти без последствий. Это с самого начала было слишком очевидно, просто Чимин, как обычно повелся и слишком сильно привязался. Почти в полдень следующего дня Чимин просыпается от того, что в квартиру тянет дымом знакомых сигарет, но его быстро отпускает, когда понимает, что пахнет, наверное от мебели и его одежды. Чимин пытается собрать себя по кусочкам, не путать левую и правую стороны, а еще вспомнить, как он дошел до состояния, когда он дрочил и одновременно давился дымом под отменный саундтрек из своих стонов и мыслей. И пока вспоминает и отходит, а еще ищет нормальные таблетки от головной боли, в дверь постучали, немного робко и как будто на последнем стуке передумали и одернули руку. Чимин разлепляет опухшие веки, идет к двери через «не хочу» и «больно», и пытается вспомнить, что он вчера такого натворил, какие придумать отговорки и оправдания, но в голове пусто и в то же время так тяжело, что хочется только послать и захлопнуть дверь перед носом. - Ну, чего там? – бормочет Чимин, поднимая взгляд, и встречается с глазами Юнги. Впервые он перед ним, и такой неуверенный, такой безнадежный, что Чимину делается плохо, в тысячу раз хуже, чем когда Юнги не было всю эту неделю. - Ты пил что ли? Почему без меня? – спрашивает он и мягко улыбается, но тут же становится серьезным, по-настоящему серьезным и задумчивым. – Я зачем пришел-то… Чимин молчит и не смотрит в глаза, стоит и думает: «Наверное, футболку у меня свою забыл или еще что-нибудь, и скажет, что за этим и пришел». - Хочешь переехать на новую квартиру? Со мной. Там места больше, а платить будем пополам, - и для большего убеждения добавляет: «Там большая кровать и классный балкон». Юнги просто понял, что он ушел и взял с собой все, не оставив ни единого напоминания о себе в этом доме, но забыл забрать самое главное – Чимина. А Чимин думает, что «большая кровать» уже достаточно весомая причина для того, чтобы переехать к Юнги.