Мои любимые детки.

- Хватит писать свои стишки о несчастной любви и читать нам их на ночь. Ивановский рыдает в подушку, а потом кидается ею. - Мне больше некому читать, только у вас в комнате дверь на ключ не запирается,- вздохнув, пожал плечами Пензенский, у которого каждую осень случался период депрессивного творчества и стихов о всяких тленных вещах. Так же поздней осенью иногда вечером можно было попасть на заседания "Сто и один способ описать безудержный тлен", митинги о пользе чашки чая и саммиты на тему "Жить или умирать?". В общем, середина ноября с его дождями, слякотью и деревьями без листвы действовала всем на нервы. И тогда ждали снега, чтобы все побелело, стало веселым и пушистым. Но снег не торопился. - Представляйте вместо него шум пылесоса. Мне помогает,- посоветовал Тула, на кровати которого вечно сидел поэт, складывая туда же свои листочки. Поэтому иногда туляк оказывался полностью засыпанным бумагой. - Я уже даже дрель представлял, а он все равно громче. Пензенский, читай уже своим у себя! Меня грустные стихи заставляют думать, а я думать не люблю, это на оптимизме плохо сказывается,- Тверской вздохнул, подперев щеку рукой и зевая во весь рот. Смоленщина ради прикола засунул ему во время зевка в рот пальцы. В противостоянии зубов, пальцев и мата выиграл последний, а конечность Смоленского отпустили. - А они спят, они невежливые,- надул губы Пензенский, получше кутаясь в художественно растянутый розовый свитер с красивым горлом. Было, конечно, тепло, но он сидел около окна, из которого то и дело дуло. - Читай отцу,- хрипло хихикнул Орловский, который был бы очень рад сократить популяцию из дома на одного блондина, но не рисковал в темноте кидать ножи в постоянно шевелящуюся фигуру. Был шанс попасть в Тулу. И тогда бы началась драка. - Я не психопат, уж прости,- сделал поэт большие глаза, фыркнув. К отцу в комнату ночью ходить было запрещено моралью и правилами. Во-первых, он взрослый мужчина, имеющий право на личную жизнь, поэтому беспокоить его нельзя. Во-вторых, даже если и можно, то все равно нельзя. Потому что любое живое и шевелящееся тело, приблизившееся к кровати ближе, чем на метр, всегда мгновенно ловится в удушающие объятия и до самого утра не выпускается. Папе хотелось спать с плюшевым мишкой. А вместо мишек использовались нерадивые пришедшие посреди ночи дети. - А мне нравится, как он читает. Особенно то, которое про зеркало и отражение умершей любимой. Так... Так...- Ивановский всхлипнул, а потом светлые слезы потекли по щекам, заодно орошая тех, кто сидел в округе. Все вздохнули и вручили впечатлившемуся платки, лишь бы он перестал. Ивановский быстро вытер слезы и стал успокаиваться. - Лучшая благодарность поэту - слезы на глазах слушателя!- гордо изрек Пензенский, задирая нос и фыркая. Все впечатлились и закатили глаза. Поэт немного обиделся и, взяв со стола кружку, поднес ее к губам. Сделать глоток не дала чужая ладонь, преградившая уже остывшей жидкости путь. - Это мой чай, положи на место,- очень спокойно попросил Тула. Пензенский дрогнул и мигом поставил чашку на стол, даже отодвигая ее от себя, делая вид, что он тут совершенно не при чем. Тверской захихикал. - Лучшая благодарность слушателю - вовремя заткнувшийся поэт,- хохотнул Смоленщина, делая точно такой же умный вид. Все засмеялись. Творческая личность надулся, выпячивая пухлые от постоянных покусываний губы, делаясь похожим на обиженного карася. - Он неплохо пишет,- пожал плечами Тула, отпивая из чашки свой законный и уже холодный сладкий чай. Они завтракали последними, проспав все, что можно было проспать из-за ночного сеанса поэзии. - Ээ?- Тверской подавился смехом.- Ты-то чего его защищаешь, а? - Мне нравятся его стихи. Но не ночью. А так ничего, они неплохие. Особенно те, которые грустные. - Мелкий, не рушь нам шаблоны!- возмутился Смоленщина, который тоже был крайне против стихов посреди ночи. Сон у него был чуткий, поэтому любые звуки заставляли просыпаться. И заснуть, когда кто-то говорит, просто не представлялось возможным. - Туляша-а-а-а!..- благодарная творческая личность полез обниматься со своим защитником, однако тот вежливо отстранил его от себя, больше уделяя внимания кружке с чаем, чем тому, кого защищал. - А какое твое любимое стихотворение?- поинтересовался Ивановский, радуясь, что теперь любителей грустной поэзии стало на одного больше. Ведь, если так пойдет дальше, то вскоре они захватят комнату. А потом и дом. Но раньше пойдет снег, начнутся веселые стихи, а они априори не вызывают слез. - То, где парень повесился от любви на галстуке, в котором пришел на бал, на котором любимая ему отказала,- сообщил Тула, прижмуривая один глаз, заглядывая в кружку, на дне которой флегматично колыхались остатки чая с чаинками и кашицей из не растворившейся третьей ложки сахара. - О, я помню,- встрепенулся Пензенский, пережив внутренний кризис по поводу того, что чай интереснее, чем его персона. - А я не очень,- почесал затылок Ивановский, как бы случайно наступая на ногу Ярославскому, потянувшемуся за своей камерой. Парень ойкнул и оставил попытки. - А ты, если хочешь, люби, но знай, Что любовь - это боль, а смерть для влюбленного - рай,- наизусть прочитал Пензенский последние строки, которые запоминал лучше всего, считая их вершиной своего мастерства. Правда, черновики этих последних строк выглядели всегда просто ужасно. - Темный дуб, дует ветер, и вороны кружат. Красный галстук, три запонки, черный пиджак. Кружит в танце прекрасная пара - он и она. В легком платье, с улыбкой, светла, как луна. Бледный, нервный, прекрасный, испуганный он Ни словечка не молвил, ах, моветон. Дама сердится, хмурится, а он все молчит. Как сказать, что на сердце давно уж лежит? Кружат пары, и вдруг раздаются слова: "Знаешь, а я ведь... люблю тебя!" Никто не услышал, и ладно, ведь главное Она поняла, приняла все, как данное. Улыбнулась, махнула рукой и сказала: "Не новость, я давно уже знала. Но ты молодец, что сказал, я ценю, Не целуй, не держи, тебя я молю! Твои чувства прекрасны, как роза в саду, Однако тебя я совсем не люблю..." Он кивнул, улыбнулся, весь бледный, спокойный И ушел, больше ничем не тревожный. Темный дуб, воет ветер, а вороны замолкли. Девичьи слова иногда ведь так колки! Он не смог, он повис меж землей и луной, Бледный труп, красный галстук, убит красотой. А ты, если хочешь, люби, но знай, Что любовь - это боль, а смерть для влюбленного - рай,- Тула прочитал наизусть полностью, опустив прикрытые глаза, вспоминая текст, который видел только однажды, лишь слышал по ночам в свете луны, заглядывающей к ним в комнату. Все замолкли, не решаясь разрушить наступившую тишину. Скрипнул отодвигаемый стул, чтец встал, собирая со стола тарелки и чашки, кладя их около раковину и включая воду, чтобы помыть оставшуюся после завтрака посуду. Все тихо выдохнули, расходясь, что-то обсуждая. Ивановский покачал головой, а потом нагнулся к Пензенскому, выводящему пальцем узоры на скатерти. - Ты когда это написать успел? Ночью не читал такого вроде... - Оно старое. Двести лет назад написал. Ритм не выдержан,- как-то холодно откликнул блондин, поправляя хвостик растрепанных волос и тоже вставая из-за стола, задвигая ногой стул.