Все исправить

Леголас столько раз представлял себе подобный момент, что, глубоко погруженный в задумчивые грезы, нисколько не удивился появлению Тауриэль. Чаще всего он вспоминал ее такой, какой видел обычно. Порой мысленно наряжал в красивые изысканные легкие одежды. Частенько вообще безо всего, чего уж там. Немного странно, что на этот раз воображение нарисовало ему неверную возлюбленную в каком-то нелепом балахоне. Гораздо страннее то, что настолько живо. — Леголас… Прости меня! — сдавленно выкрикнула Тауриэль, все так же не решающаяся сделать по направлению к нему и шагу. Ну да, так она в его мечтах и говорит, все как всегда, ничего нового. Больно раненное сердце и уязвленная гордость не давали забыть измены. Даже столько времени спустя продолжали жечь ядом, гореть огнем и требовать облегчения от признания ее вины перед ним. Хоть сердцу и не прикажешь. Леголас тоже не мог приказать своему взять и просто все забыть. — Закрой дверь, сквозит, — поморщился Леголас, отворачиваясь обратно. У Тауриэль подкосились ноги. Не держись она за дверную ручку, точно упала бы. Уж лучше бы накричал в ярости, прогнал в гневе, что угодно, только не это абсолютное безразличие! С которым единственным бессмысленно бороться. Это все равно, что оживлять мертвеца. Что ж… Она это заслужила… собственным к Леголасу безразличием… Она и не хотела ничего, только попросить прощения! Но это было неправдой. Она надеялась. Ждала. Все равно! Потому что любила. Правильнее было бы смириться с поражением и уйти, но Тауриэль вдруг так нестерпимо захотелось все объяснить, хотя бы попытаться! Потому только она не закрыла дверь с наружной стороны. — Пожалуйста, прости меня, — едва смогла выдавить эльфийка во второй раз, делая неуверенный шаг вперед. Леголас отстраненно размышлял о том, не сбрендил ли он от своей разнесчастной любви окончательно. Или, может, он спит и видит сон? Не мог же он столько выпить. Но правдой это быть тоже не может. Тауриэль потеряна для него навсегда, он давно смирился с этим. Иначе бы не ушел. — Просто он был такой совершенно другой! Совсем другой, чем ты! — сбивчиво начала Тауриэль совсем не с того, с чего собиралась. Она хотела рассказать о том, как, незаметно для себя, приближалась к порогу спасительного безумия, полностью поглотившему ее на долгие годы. Совсем другой, начиная с того, что гном, то есть… Тауриэль никак не могла подобрать подходящих слов. Абсолютно иное — то есть то, от чего не будет так больно, как раньше. Назвать Кили по имени она не смогла себя заставить. Леголаса и без этого передернуло. Лихолесский принц не смог удержать дрожи. Видение было что-то чересчур явственным. Даже для сна. Быть того не может… Неужели?!.. Это… Тауриэль?.. На самом деле она?.. Откуда она тут взялась? Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой… — Я люблю тебя, Леголас. Я всегда любила только тебя! — вне себя выкрикнула Тауриэль, испугавшаяся, что не успеет этого сказать. Что больше ее не станут слушать, прогонят взашей откуда пришла, с напутствием никогда не возвращаться. — Я сошла с ума тогда! Откуда-то сбоку послышалось неразборчивое бормотание и покашливание. Смотревшая до того прямо перед собой, не видевшая ничего вокруг, кроме Леголаса, ошарашенная присутствием в его комнате постороннего, Тауриэль резко обернулась и… Еще раз чуть не упала. Кем еще мог быть этот мужчина с благородными чертами лица, нагло развалившийся на чужой постели, как у себя дома, кроме постоянного спутника принца эльфов? Раньше они ночью и один плащ на двоих могли делить. У Тауриэль голова пошла кругом. Вихрем замелькали мысли, воспоминания, вспышки догадок, все, так и складывающееся один к одному! Так вот почему они постоянно вместе! Поэтому Арагорн и спит в постели Леголаса! Он… спит с ним! Точно! Растерянный вид ее прежнего возлюбленного, кажется, только что за окно едва не вывалившегося, лишь подтверждение этому! Как и то, что из всех эльфиек он выбрал именно ее! Сражающуюся, как мужчина, одевающуюся, как мужчина! А она еще и в этой окончательно оттолкнувшей его от нее уродской бабской хламиде… Она его послала, отец тоже послал — к Арагорну… Совершенно позабывший о дрыхнувшем тут же Арагорне, с которым они весело пьянствовали почти до самого утра, Леголас разве что с подоконника не навернулся. Тут и не такое забудешь… Он точно не спит! Тауриэль! Она пришла к нему! Она вернулась! Прямо как в его тайных несбыточных мечтах, которые было бесполезно гнать от себя… Она пришла, а он был с ней так холоден! Она же Вечность знает что может подумать! — Он тоже совсем другой, — насмешливо сорвалось у Леголаса с языка то, что он не собирался говорить ни в коем случае. У потрясенной Тауриэль, переводившей округлившийся взгляд с него на его спутника, и без того все было слишком ясно на вытянувшемся лице написано. Но причиненная беззаветно любящему сердцу обида неожиданно дала о себе знать в самый неподходящий момент, какой только можно себе вообразить. Когда Тауриэль вернулась! Сказала, что любит. Что только его и любила. Просила простить. Хотела остаться с ним навеки. А тут Арагорн… И он еще добавил. Не удержался. Леголас поспешно соскочил с подоконника и стремительно направился к Тауриэль, протягивая руки, чтобы обнять, не дать уйти, ускользнуть, просочиться водой сквозь пальцы, уже открыл рот, чтобы сказать… пока он и сам не представлял что. Но та опередила его. Заговорила сама. Отступив назад и вытянув руки перед собой, как будто защищаясь! Все пропало… Испугавшаяся, что сейчас Леголас просто-напросто выкинет ее за дверь, сказав такое, чего будет не исправить уже ничем, Тауриэль перехватила у него инициативу и поспешно заговорила сама. — Я все понимаю, Леголас. Я хотела забыть тебя. Ты хотел забыть меня. Я понимаю все, ты не думай! Особенно то, что ты врачевал предательски нанесенную мною рану чем-то совсем новым для тебя. — Тауриэль покосилась на соперника, но тот по-прежнему безмятежно дрых, еще и довольно похрапывать начал. Говорить о чем-то сокровенном в присутствии третьего лица, да еще и такого, было тяжело. Сейчас спит, через миг проснется. Но другой возможности могло не быть вовсе. Вот, пожалуйста, Леголас снова хочет что-то сказать! Скорее, скорее! Но что же сказать, какие слова найти и есть ли такие вообще?! — Если ты больше не хочешь меня, я уйду. Если не захочешь меня больше видеть, обещаю, я никогда больше не попадусь тебе на глаза. Но если… еще возможно… хоть что-то… между нами с тобой… Я хочу только одного — быть твоей и только твоей! Больше мне от жизни не нужно ничего! Один только ты, и… нет, мне не неважно с кем еще прийдется делить тебя, со сколькими, но я согласна с любым твоим выбором… Я хочу только быть с тобой, твоей! Еще только дитя от тебя хочу… Тауриэль сама с трудом понимала, что она несет, но говорила от сердца. О последнем она не раз думала раньше. Мечтала. О том, что ранее вызывало у нее скорее скуку. Дом, семья — как-то это было не для нее. Раньше. И уж никак Тауриэль не предполагала, что скажет о своей новой сокровенной мечте при таких обстоятельствах! Каких бы трижды благородных кровей не был Арагорн, в сравнении с ней особенно, есть то, что ему дать Леголасу не под силу. Как же жалко это прозвучало!.. — Ты несколько поторопилась, — растерявшийся окончательно от ее напора и слов, Леголас не сразу понял, как могут быть истолкованы его собственные. — Да… Прости… Только прости меня… Пожалуйста, умоляю! Я ухожу… — понурила Тауриэль голову, похолодев от горя. Все кончено… Ничего нельзя исправить. Поздно. И справедливо. У нее гном, у него человек, принцу принцево… Она обыкновенная жалкая выскочка, невесть что о себе возомнившая, привыкшая к хорошему, как к должному. Получает теперь то, что заслужила. — Кто тебя отпустит! — глухо, почти зло бросил Леголас, делая последний быстрый шаг, поскорее хватая Тауриэль в объятия и крепко-крепко прижимая к бешено колотящемуся сердцу. И в тот раз не следовало опускать руки и отпускать ее! Не верящая своему счастью, Тауриэль громко вскрикнула и прильнула к Леголасу всем лихорадочно дрожащим телом. Что, вот так все просто? Достаточно обнять друг друга и все станет как раньше, до того, как их разлучило и развело в разные стороны слишком стремительное течение жизни? Со стороны кровати донеслось новое недовольное ворчание, Арагорн завозился и перевернулся на другой бок, спиной к ним. — Пойдем, — увлек Тауриэль за собой Леголас, перешедший на едва слышный шепот. — Мне нужно сказать тебе столько всего! — Мне тоже! — счастливо и тихонько пискнула Тауриэль, как совсем еще девчушка. Приблизительно так она себя сейчас и ощущала. Беззаботным ребенком, у которого не может быть никаких горестей. Которого простили, даже как следует не отругав. — Мне тоже найдется, что сказать тебе, друг дорогой, — хмуро процедил Арагорн, когда за упорхнувшими эльфами захлопнулась дверь. — Долго думал, прежде чем сказать такое?! Лучше бы он так и спал дальше, а не проснулся, едва только начала приоткрываться дверь! Спал бы спокойнее… Повезло же набраться так, что до своей комнаты стало невмоготу как лень дойти, но сон все равно оборвался, как по команде: «Тревога!». Еще и деликатное покашливание и прочие тонкие намеки так ни к чему и не привели. И тут Арагорн не выдержал, громко, от души расхохотался, зарывшись лицом в подушку. Мда, нарочно не придумаешь! Но как же хорошо, что все хорошо кончается, и к его другу (другу и только, уж поверьте!) вернулась та, которую, единственную, он хотел видеть рядом с собой. До конца жизни. Леголас никогда не говорил о Тауриэль. И именно его молчание красноречивее всех слов сказало о том, как она по-прежнему дорога ему. Как горячо он ее любит. Как его продолжает терзать ее измена. Лихолесский принц тоже очень хотел кое-что сказать. Что Тауриэль поторопилась с выводами! Что он сказал какую-то полную нелепицу исключительно потому, что его подхлестнули к ней ее собственные слова! Ну так уж все сложилось и переплелось волосок к волоску. Не устоял. Как злой мальчишка перед глупой, но такой заманчивой выходкой. Но до слов ли стало Леголасу и Тауриэль после того, как они вышли из душной комнаты под мягкий свет гаснущих звезд и их губы слились в нежном поцелуе? О котором ни он, ни она больше не мечтали. Лишь грезили наяву. Теперь же сладкая греза обернулась казавшейся раньше невозможной более действительностью. И никакие слова стали не нужны вовсе. Безмолвные губы, слившие дыхание и жизни воедино, сказали все лучше всяких слов на всех языках необъятного мира Средиземья.