Кофе с корицей

Город серый и безликий. С пятнами алых огней светофоров и стоп-сигналов машин. С черным глянцем витрин и мокрого асфальта. Для Стива Роджерса, последнего честного копа Нью-Йорка, как его однажды назвали газеты, этот город – лишь размазанное бесцветное пятно. Он не последний, он просто один из немногих, и это не приносит ему славы или популярности, даже наоборот. Ему не поручают громких дел и давно не допускают до чего-то серьезного. Он слишком принципиален, чтобы быть управляемым, но его держат на скамейке запасных, потому что когда-то он может понадобиться. Каждый день в семь утра Стив Роджерс уходит из маленькой серой квартирки в Бруклине и идет делать свою работу, потому что это единственное, что он умеет. Каждый день возвращаясь в девять вечера домой, он отмечает еще один прошедший день на календаре. Еще один серый безликий день с черными бликами и алой трассировкой. Единственное, о чем Стив мечтает, это когда-нибудь встретить того, кто выделится из этой безликой массы. Это происходит неожиданно, когда из-за внеплановых ремонтных работ Стив сворачивает с привычного маршрута по пути из дома на работу и вдруг оказывается у входа в маленькую кофейню. Он пару минут смотрит на странную вывеску No Winter, а потом заходит внутрь. Он не любит кофе, но внезапно хочется... Они встречаются у барной стойки. Обычный нью-йоркский коп и не менее обычный нью-йоркский официант. Он весь – в цвет этого города: туманные серые глаза, блестящие черные волосы, перехваченные в низкий хвост, рубиновая сережка-звездочка в левом ухе. Спустя десять минут, выходя из кофейни с дымящимся стаканчиком в руке, Стив понимает, что нашел того, кого так долго искал. Его зовут Джеймс – так гласит серебристый бейдж на форменной черной рубашке. Стив заходит в маленькую кофейню каждое утро, включая выходные, вот уже две недели, но это все, что ему удается узнать. Он уносит из теплого зала вкусный ароматный кофе, искреннюю улыбку и пожелание хорошего дня, высказанное приятным хрипловатым голосом. По началу этого хватает, но с каждым днем все сложнее и сложнее. – Слушай, друг, а ты не влюбился часом? – шутит как-то напарник Сэм, и Стив отрицательно мотает головой, но невольно задумывается. Он говорит себе, что нельзя влюбиться в человека, которого не знаешь. Что это безумие и просто невозможно в том мире, в котором они живут, а ночью ему вдруг снится Джеймс – податливый и мягкий, и Стив прижимает его своим телом к кровати, покрывает поцелуями каждый сантиметр кожи, вылизывает, кусает и никак не может насытиться. Он сжимает в ладонях чужие запястья, и Джеймс гнется под ним, стонет надрывно и искренне, обхватывает длинными ногами за талию, и это настолько откровенное приглашение, что устоять невозможно. Стив находит его губы, увлекает в долгий глубокий поцелуй, а затем медленно и сразу на всю длину входит в предложенное тело. Это приятно настолько, что перед глазами мутнеет от наслаждения. Он начинает двигаться, сильно и резко, коротко постанывая от невероятных ощущений и не отводя взгляда от широко распахнутых серебристых глаз... Оргазм настолько яркий и резкий, что его буквально выбрасывает из сна в реальность, и ему требуется почти минута, чтобы осознать произошедшее. Он выпускает собственный член из руки, механически вытирает ладонь и живот краем одеяла, сворачивается в клубок, кусая губы от отвращения к самому себе, и остаток ночи проводит в размышлениях о том, что дальше падать уже больше некуда. А на утро вновь идет знакомой дорогой в маленькую кофейню. Ему кажется, что, когда он увидит Джеймса, то сгорит со стыда на месте, но ничего подобного не происходит. Он даже задерживается чуть дольше обычного, решив выпить свой кофе не на бегу, а в тепле и уюте. – Баки, можешь помочь? – зовет откуда-то из глубины кухни местная официантка, и Стив невольно переспрашивает, удивленно приподнимая брови: – Баки? Джеймс бросает на него быстрый взгляд и тут же безмятежно улыбается: – Для друзей и семьи, – поясняет он. – Прошу меня простить. Он скрывается во внутреннем помещении, а Стив озадаченно проводит ладонью по светлым волосам. Баки... Он перекатывает во рту короткое прозвище и запивает его остывающим кофе, а вечером дома в душе, совмещая нелепые фантазии и физиологические потребности, вплетает подслушанное прозвище в шум воды и собственные тихие стоны, и понимает, что многое готов отдать за право использовать именно это имя, а не холодно отстраненное «Джеймс». Стив Роджерс в свои двадцать шесть – не монах и не девственник. Просто не складывается. Еще в колледже в его жизни появилась черноглазая красотка Пегги – мечта всего их курса. Они встречались недолго, хоть и достаточно, чтобы Стив сохранил к ней самые теплые чувства, но понял, что такие отношения не для него. Они расстались друзьями, разъехавшись в разные города. Потом был Говард – темный, худой и нервный. Проницательный и язвительный, он умудрялся доводить всегда сдержанного и спокойного Стива до белого каления, но все ссоры заканчивались совершенно безумным сексом и, наверное, это даже можно было назвать любовью. Говард погиб в автокатастрофе накануне Рождества, не справившись с управлением на скользкой дороге, и на несколько лет Стив поставил крест на своей личной жизни, пока не встретил Тони. Эти отношения были еще более яркими и скоротечными – у обычного копа и наследника крупнейшей в стране оружейной корпорации вряд ли найдется много общего. Инициатором разрыва стал Стив. Когда ты целыми днями видишь трупы с огнестрельными ранениями из оружия, маркированного именем человека, с которым ты проводишь ночи, это слишком. Тони не простил и, кажется, так и не понял. Примерно тогда Стив признал себя неудачником в личной жизни и решил, что это просто не для него. Так было, пока не появился Джеймс. Еще две недели проходят как в тумане, распадаясь на серое марево обычной жизни и рутиной работы, где даже Сэм уже устал сыпать подколками по поводу невнимательности и «витания в облаках», яркие пятна ароматного утреннего кофе в маленькой кофейне и ночи, где целиком и безраздельно царит теперь темноволосый парень с рубиновой сережкой. Стив и не подозревал у себя такой фантазии, но темнота, в сочетании с неразделенной любовью и долгим отсутствием секса, оказывается творит чудеса. Если это можно так назвать. Кажется, он до мельчайших подробностей знает, как целуется Джеймс, чувствует его мягкие волосы под своими ладонями, когда тот опускается на колени, чтобы обхватить зацелованными губами болезненно напряженный член, обвести языком головку, а потом вобрать на всю длину так, что у Стива темнеет перед глазами. Роджерс не хочет думать, откуда к нему приходят эти видения, но, даже просыпаясь, он больше не в силах остановиться и лишь выгибается на кровати, цепляясь пальцами свободной руки за простыни, и в несколько движений заканчивает начатое, а потом, успокаивая бешено бьющееся сердце сам себе говорит: – Ты безнадежен, Роджерс. А потом Джеймс-Баки исчезает. Однажды утром Стив приходит как всегда в кофейню, но за стойкой его встречает не привычная уже улыбка на соблазнительно пухлых губах, а девушка-официантка, обычно работающая в зале. Стив усилием воли давит панику в зародыше и заказывает кофе, а лишь спустя полчашки невзначай спрашивает: – Джеймс надолго пропал? Девушка – Ребекка, как гласит нагрудный бейдж, – едва заметно вздрагивает, но тут же улыбается: – Нет, он скоро вернется. – Надеюсь, ничего серьезного? – Стиву как-то удается сохранять вежливую заинтересованность, хотя кровь глухо бухает в висках. – Ничего неожиданного, – туманно объясняет официантка и отходит принимать другой заказ. Роджерс хмурится, залпом допивает кофе и уходит на работу. Город во всю готовится к Рождеству и к серым, черным и алым пятнам прибавляются еще колючие зеленые пирамиды и раздражающая глаза иллюминация, призванная яркими огнями отвлечь внимание от всеобъемлющей безысходности. Стив старается ничего этого не замечать – для него Рождество давным-давно мертвый праздник, который он проводит либо на работе, либо дома в одиночестве. Маленькая кофейня тоже принаряжается, на счастье Роджерса, очень скромно и неброско: парадные банты на серебристых скатертях, веночек омелы на двери, да маленькая елочка в углу стойки. А еще пряный запах имбиря и корицы в воздухе – возможно, именно из-за него Стив все больше времени проводит внутри. И из-за надежды вновь увидеть Джеймса. Он сидит около той самой елочки, медленно пьет свой кофе и небрежно водит карандашом по салфетке. Небрежные линии складываются в знакомый образ: вьющиеся волосы, перехваченные в хвост, внимательные глаза, полуприкрытые длинными ресницами, задумчиво прикушенная нижняя губа, тонкие длинные пальцы, поправляющие непослушную прядь... Когда-то Стиву даже прочили карьеру художника, но он предпочел служение народу. Однако талант никуда не делся, и даже настолько схематичный образ все равно узнаваем. Стив понимает это особенно остро, когда почти над ухом раздается знакомый голос: – Очень красиво. Художник? Роджерс вздрагивает от неожиданности и обламывает грифель карандаша. – Простите, – Джеймс с искренним сожалением поджимает губы и отходит на шаг. – Я не хотел напугать. – Я... Задумался... Просто... – выдавливает из себя Стив, чувствуя, как щеки буквально пылают от прилившей крови. – Не художник. Просто немного умею. – Ничего себе, немного, – хмыкает Джеймс и заходит за стойку; Стив не замечает на его лице следов болезни или каких-то проблем, разве что одет он сегодня не в форменную одежду, а обычные джинсы, футболку с каким-то рождественским принтом и толстовку. Джеймс вновь оборачивается к нему, вопросительно приподнимая брови, и Стив быстро отводит взгляд, соображая, что слишком жадно разглядывает парня. – Мы скоро закрываемся. Обновить кофе? – приходит на помощь брюнет, и Роджерс благодарно кивает. Когда на стойке появляется чашка свежесваренного напитка, Стив понимает, что или сейчас, или никогда. – Меня зовут Стив, – он протягивает руку для формального знакомства. – Стивен Роджерс. Джеймс мгновение смотрит на его ладонь, слегка растерянно моргает, а потом вновь улыбается. – Джеймс Барнс, – он пожимает руку и тут же лукаво прищуривается, облокачивается на стойку, подпирая щеку кулаком, и непринужденно переходит на «ты». – Тебе нравится наш кофе, Стивен Роджерс? – Конечно, – кивает Стив и механически добавляет, слишком увлеченный происходящим, чтобы хорошенько подумать. – Не просто же так я сюда прихожу каждый день?.. Джеймс внезапно фыркает в кулак и выразительно косится на изрисованную салфетку, которая так и лежит на столешнице. Стив понимает, что его приперли к стенке и вновь краснеет. Он знает, что румянец на светлой коже очень заметен, и ему мучительно хочется провалиться под землю. – Баки, я закончила, – звучит из задних помещений голос Ребекки, и Джеймс отодвигается, давая Стиву возможность перевести дыхание. – Сейчас иду, – откликается брюнет; он щелкает выключателем, и основной свет в зале гаснет, оставляя работающими лишь огни в витрине. Свет и тени ложатся на красивое лицо, придавая правильным чертам таинственности, а серые глаза будто и вовсе светятся сами по себе. Стив бы не удивился, если бы выяснилось, что Джеймс видит в темноте как кошка, и тот косвенно подтверждает это предположение, уверенно выдергивая из-под пальцев Роджерса злосчастную салфетку. – Это я оставлю себе, – тусклый блеск в темноте обозначает улыбку, и Стиву кажется, что он вновь спит, а происходящее всего лишь продолжение одного из его снов, как всегда завершающихся побуждением в одиночестве. – Знаешь, Стивен Роджерс, – продолжает тем временем Джеймс. – Скоро Рождество, и мы с Беккой идем гулять. Составишь компанию? – А твоя девушка не будет против? – Роджерс собирает остатки здравого смысла. – Моя – кто? – озадаченно переспрашивает Барнс и вдруг начинает смеяться. Стив не понимает, из-за чего веселье, но он в первый раз слышит, как Джеймс смеется, и ему совершенно наплевать, даже если он тому причина. Успокоившись, Барнс выходит из-за стойки. – Ребекка – моя сестра, – поясняет он с очередным смешком. – И она не будет против. Так идешь? Конечно, Стив соглашается. Все происходящее просто не может быть реально. И он окончательно убеждается в этом, когда за два шага до нормально освещенной комнаты решается и протягивает руку, касаясь плеча идущего впереди Джеймса, а тот сразу же разворачивается, будто только того и ждал, прижимается к груди, и Стив только успевает коротко вздохнуть, перед тем, как чужие губы накрывают его собственные. Нет, это все-таки реальность. Ни в одном сне никогда не было такого поцелуя. Губы Джеймса мягкие и податливые, с легким, почти неуловимым привкусом сигаретного дыма. Он немного ниже ростом и потому запрокидывает голову, чуть наклоняя в сторону, и Стив сам не замечает, как подхватывает ее ладонями, легко поглаживая большими пальцами виски. Джеймс улыбается в поцелуй, кусает его за нижнюю губу и тут же проводит по ней языком, а потом ныряет им дальше в рот Стива, провоцируя на более активные действия. Устоять невозможно, и Роджерс перехватывает инициативу, вжимая Джеймса спиной в угол стойки. Когда они все-таки отрываются друг от друга, даже в темноте ясно, что у обоих совершенно ошалевший вид. Стиву ни за что на свете не хочется разжимать объятья, особенно, когда Джеймс довольно вздыхает и обвивает его шею руками, перебирая волосы на загривке. О том, что их ждут, вспоминают одновременно. Это вечер – самый лучший в жизни Стива за последние несколько лет. За пределами кофейни Джеймс оказывается смешливым, остроумным и просто невероятно энергичным. Он постоянно что-то замечает, куда-то тащит и очень заразительно смеется. Ребекка и правда не против. Лишь когда Баки – Стив надеется, что хотя бы про себя уже может его так называть, – в первый раз совершенно естественно и непринужденно обнимает его за плечи и целует, к определенному сожалению Роджерса, только в щеку, Ребекка удивленно вскидывает брови и на мгновение хмурится. Стив списывает это на проявление легкой ревности – сам он слишком в эйфории от всего происходящего. Вскоре они уже носятся по ближайшему парку как дети, протаптывают дорожки в свежевыпавшем снегу и в нем же валяются, не обращая внимания на морозец и набивающиеся в рукава и воротники холодные хлопья. Стив искренне удивляется, как он мог вообще не заметить наступление зимы. Мир открывается для него будто заново, распахивается как крылья чудо-птицы и вновь сжимается до размеров путеводной рубиновой звездочки, то и дело сверкающей меж растрепавшихся темных прядей. И когда Баки затаскивает его под арку с венком омелы и вновь смеется, заглядывая снизу вверх сияющим взглядом серебряных глаз, Стив целует его насколько может нежно, и впервые за многие годы начинает верить в рождественские чудеса.