Отблески

Люк не поддается, но я упрямо продолжаю попытки открыть его по-хорошему. В конце концов, выдохнувшись, вышибаю его ногой и по узкому, рассчитанному только на одного, проходу пролезаю к заветной двери и распахиваю ее. Наконец я на поверхности. Северный ветер зло швыряет мне в лицо колючий снег; он подобен крошечным иглам, что прошивают кожу невидимыми нитями льда, но мне все равно. От окружающей красоты у меня захватывает дух: всюду, куда ни глянь, вокруг один снег, ослепительно-белый, будто неземной. Вдалеке просматривается лес, но из-за посаженного зрения не вижу его четко, он выглядит как темное пятно на белой глади. Полной грудью вдыхаю свежий, морозный, уже забытый воздух и сразу начинаю кашлять: легкие не привыкли к такому обилию кислорода, да и глаза от слепящей белизны вокруг бессовестно слезятся. Выпрямляюсь после приступа кашля, смаргиваю слезы и всем своим существом впитываю это ощущения. Почему-то я чувствую себя упоительно живой. Лишь сейчас осознание того, сколько я потеряла, живя под землей в базе "Гидры", с простотой топора гильотины накрывает меня. Внутри поднимается ощущение, что я должна уйти оттуда, да, уйти прямо сейчас, вот так, в тонкой куртке и легких туфлях, наплевав на все, просто идти вперед. Подстегнутая этим, я делаю несколько шагов и очухиваюсь только тогда, когда почти по колено проваливаюсь в сугроб. Абсурдное желание сбежать от всех своих проблем растворяется в том холоде, что пронизывает мне ноги, и я, чертыхаясь, выбираю из снега. В последний раз вдохнув кристально чистый воздух, закрываю за собой люк и погружаюсь в привычный полумрак коридоров. Пора возвращаться к работе. Но в своей комнате, пока я меняю промокшую от растаявшего снега одежду, понимаю, что, как бы глупо это не звучало, частичку этого морозного великолепия я унесла с собой. Может быть, это слишком заметно, а может, я изменилась в лице, но Барнс возвращает меня на землю: - Ты пахнешь по-другому. И это первые его слова за последние четыре дня. Стараюсь не выдавать облегчение и, нацепив равнодушную и словно бы приклеившуюся к лицу маску, спрашиваю: - И чем же? - Так пахнет там, - серые глаза пронизывают меня внимательным взглядом. - Снаружи. Желание сознаться в проникновении на поверхность велико, но объектив камеры недвусмысленно направлен прямо на нас. Скосив глаза на маленькую коробочку, записывающую все и передающую информацию на дисплей в центр охраны, качаю головой. - Тебе показалось. Единственный минус в медицинском отсеке - вездесущие камеры с их жадными глазами-линзами. Но я уже давно научилась делать так, чтобы охранники не увидели ничего из того, что я не хочу им показывать. Протирая приборы, перемещаюсь и встаю так, что в кадр попадает лишь моя спина, но к Барнсу обращено лицо, и тихо проговариваю: - Там действительно совсем другой воздух. Он даже бровью не ведет, но по глазам видно, что мою откровенность приняли и оценили. Той же ночью лежу в кровати без сна и пустыми глазами смотрю в пустой потолок. Бесконечно прокручиваю в памяти события с того момента, как Селена сообщила, что Зимний Солдат вернулся с задания. На его теле не было ни одной раны, но в глазах что-то надломилось. Северный Ледовитый казался не просто скованным льдом, но и покрытым сверху серо-стальным щитом. Баки Барнс ушел еще глубже в недра сознания, уступая все более перехватывающему контроль Зимнему Солдату. На меня он посмотрел невидящим взглядом и прошел мимо. И не сказал ни одного слова, кроме сухого отчета лично Золе о том, что цель устранена и задание выполнено успешно. Профессор удовлетворенно кивнул, дал мне указание провести короткую диагностику и скрылся в кабинете. А я не нашла нужных слов. Ощущение беспомощности, шаловливым призраком ненавязчиво маячившее за спиной все эти дни, накрывает с нежностью танка, идущего по трупам. Дыхание прерывается. Вскакиваю с постели, добираюсь до сигарет, глубоко затягиваюсь. Черти крыльями скребут где-то под ребрами и подкидывают возможные варианты развития событий. Ни один из них назвать благополучным язык не поворачивается. Делаю последнюю протяжную затяжку и откладываю пачку. Пора перестать курить так расточительно. Иногда я даже начинаю жалеть о своей непереносимости алкоголя, однако я вполне успешно научилась заменять его крепким черным кофе. В этот раз тоже срабатывает. Кофеин растекается по венам, подпитывает сердце, доходит до мозга. Хочется действия. И в три часа и двадцать одну минуту утра выхожу из комнаты и бездумно иду по пустым коридорам. Время на часах выглядит как издевательский отсчет. Три. Два. Один. Взрыв. Взрыв воя у меня внутри. Взрывная волна прокатывается по внутренностям, но рассеивается, как только дверь уже-без-кода с привычным легким шипением отъезжает. - Прости меня, - порывисто выпаливаю, едва переступив порог. Лавина невысказанного грозит завалить все вокруг, но слова сыпятся сами собой. - Я должна была что-то сделать, как-то предотвратить все это. Это я виновата во всем, через что ты прошел и через что тебя еще заставят пройти. Это я. Я виновата. Прости меня, - бестолково повторяю одно и то же и в конце концов замолкаю, когда в легких кончается воздух. Тишина в комнате такая густая и тяжелая, что ее можно резать ножом. Но ее нарушает оглушительный хруст. Это лед в его глазах дает трещину. Не думала, что облегчение бывает настолько болезненным, до ломоты в костях. Меня простили. Незаслуженно, но все же груз вины становится чуть меньше. Барнс поднимается и подходит вплотную, тяжелым взглядом сверля недра моего сознания. Из-под толщи льда снова начинают проглядывать океанские волны, и снова я в них захлебываюсь. Поэтому - как когда-то учил меня отец - делаю глубокий вдох и совершаю невероятное. По-дурацки зажмурившись до выступивших слез, шагаю вперед и крепко обнимаю застывшего Джеймса. И стою, просто вдыхая его запах, к которому примешивается еле слышная нотка пороха. Время замирает на три долгих вдоха. Потом спину даже сквозь одежду прожигает холодок, когда бионика неуверенно, медленно опускается мне на лопатки. А следом меня накрывает волной тепла, потому что правая рука Барнса живая и горячая. И от этого контраста, от его безмолвного прощения, от того, что он снял с меня часть вины, я пропадаю. Погружаюсь все глубже, а толща воды над головой смыкается даже как-то по-дружески. Еще сильнее вжавшись в его грудь, шепчу: - Спасибо. *** Материал для экспериментов Селены привезли буквально позавчера. Это военнопленные, шестеро мужчин и один паренек лет пятнадцати-шестнадцати со шрамом в форме банана на лбу. Его-то первым и вытаскивают из камеры и отправляют в лабораторию на тестирование препарата, вводящего в анабиоз. Следующим становится самый старый пленник с окладистой белой бородой. Дедуле под семьдесят, и возникает вполне обоснованный вопрос: что он забыл на войне? В качестве последнего подопытного кролика Найтингейл выбирает молодого низкорослого коренастого мужчину с крючковатым носом. Очевидно, что ученая решила испытать свою сыворотку на людях всех возрастов. В лаборатории пленные стоят спокойно, изредка перекидываются парой слов. Их словно бы не смущает присутствие десятка моих коллег и дюжины охранников с винтовками наперевес. Старик пожевывает ус и что-то тихо, но успокаивающе говорит пареньку, который, поначалу дрожавший и зашуганно озиравшийся по сторонам, теперь перестает трястись и внимательно слушает старшего. Невольно меня затапливает волна уважения к этим людям. А черти мигом иголкой под ребра вгоняют воспоминание: темноволосый молодой солдат с любопытством оглядывается по сторонам без капли страха в серых глазах. - Док, поможете мне? - от неожиданного вопроса Селены ледяная игла уходит на второй план. Девушка стоит у двери в специальный бокс, выделенный ей для проведения этого опыта, и выжидательно смотрит на меня. Два раза моргаю, после чего непонятно зачем соглашаюсь (мазохистка) и следую за ней. Найтингейл подает сигнал охранникам, и те окружают паренька, лицо которого снова искажает страх. Он в панике смотрит на однополчан, ожидая чуда. Чуда не происходит. Один из конвоиров грубо толкает парнишку в спину, и тот по инерции летит вперед. Уже перед самой дверью в бокс он хватается руками за косяк и бросает последний взгляд на сослуживцев. И все-таки получает то, чего хотел - старик растягивает морщинистые губы в ободряющей улыбке, а мужчина прикладывает ладонь козырьком ко лбу, отдавая честь. Мальчишка как-то слишком широко, но искренне улыбается, и улыбка не сходит с его лица до тех пор, пока белая дверь не отрезает его от остального мира. Двое охранников пристегивают паренька к стулу, и я их отпускаю. Селена возится у стола, звенит ампулами, щелкает ногтем по шприцу, проверяя, нет ли лишнего воздуха. Молодой солдат внимательно следит за всеми её действиями. Наконец девушка оборачивается, поджимает губы и с досадой говорит: - Док, мне неприятно об этом просить, но смогли бы вы заняться инъекциями? Мне срочно нужно в мою лабораторию. От вас требуется всего лишь ввести препарат подопытным. Пожалуйста, вы меня очень обяжете. Это, похоже, мой личный филиал Ада, хотя я и неверующая. У меня есть тысяча и одна причина, чтобы сказать "нет", но ни одна из них не будет выглядеть убедительно. Естественно, всем плевать на мои высокие моральные устои. Даже мне самой. Соглашаюсь, и Селена, благодарно кивнув и пообещав скоро вернуться, убегает. Беру оставленный мне шприц с сывороткой и поворачиваюсь к "материалу". При виде иглы парнишка сереет и неожиданно делится: - Всегда боялся уколов. Аккуратно ввожу иголку ему в вену и впрыскиваю нужную дозу. И отвечаю: - Я тоже никогда их не любила. Теперь посиди спокойно пару минут. Как на прививке, ей-богу. Укололи - посидел - отпустили. С той лишь разницей, что действия после стадии "посидел" разительно отличаются от базовой схемы. Уже через минуту и сорок секунд паренек начинает зевать. Спустя три минуты он уже крепко спит. Подаю сигнал солдатам, чтобы они вынесли бесчувственное тело в заднее помещение бокса, в одну из подготовленных заранее камер. Следующим в кресло отправляется военный средних лет. Этот сидит напряженно, по-партизански сжав губы в ниточку, будто ожидает, что я буду его допрашивать. Это выдает удивление в его глазах, когда вместо допроса он получает укол в вену. Кажется, что он сейчас не выдержит и спросит, в чем тут дело, но не успевает - погружается в крепкий сон, как и предыдущий. Бросаю взгляд на часы. На него сыворотка подействовала медленнее, через четыре минуты пятьдесят секунд. Как и ожидалось. Старик заходит в бокс сам, с чувством собственного достоинства. На его испещренном морщинами и несколькими тонкими шрамами лице написано глубокое удовлетворение жизнью и пройденным путем. На меня он глядит с едва уловимой укоризной, а когда я ввожу препарат, шамкает с ярко выраженным оклахомским акцентом: - Эх ты, дочка, куда ж тебя занесло-то? Вот сюда и занесло. Ничего не отвечаю, только засекаю время. Слежение за мерными шажками секундной стрелки помогает успокоить взметнувшихся было чертей, что вгоняют мне в кожу два раскаленных гвоздя глазами этого старика. Восемь минут растягиваются в крохотную вечность, но тут возвращается Селена. Увидев, что я засекла и записала все временные промежутки между инъекциями и началом действия сыворотки, она рассыпается в благодарностях: - Ох, док, спасибо вам огромное! Вы же мою работу выполнили, а я, клуша, сбежала... Вы извините, там просто проблемы с материалом были, срочно требовалось мое присутствие... - Не стоит благодарности, все в порядке, - неопределенно машу рукой и поднимаюсь. - Больше ничего не требуется? - Нет-нет, вы и так уже сделали достаточно, - улыбается девушка. - Спасибо еще раз, доктор Ридли, и простите меня за некомпетентность. "Кто тут некомпетентный", - думаю про себя, а вслух пытаюсь стандартным набором фраз убедить коллегу, что все хорошо и её проект обязательно наберет обороты, и препарат будет широко использоваться филиалами "Гидры" по всему миру, и далее, далее, далее. Покидаю лабораторию уставшая не сколько в физическом, столько в моральном плане. Меня словно бы раздирает на две части: одна хочет внести свой вклад в науку, ведь препараты подобного рода - целый прорыв, но другая в свою очередь вопит о том, что испытывать это на людях более чем бесчеловечно, и я не имею ни малейшего права этого делать. Самое убийственное в том, что они обе правы. Ноги сами незаметно приносят меня к тренировочному центру. Прислоняюсь лбом к двери и вздыхаю. Что ж, давно хотела сюда попасть, может, это намек. Так как новой работы не намечается, времени у меня - вагон и маленькая тележка. И, к счастью, людей тут совсем мало, в основном такие же люди, желающие скоротать время. Кивнув в знак приветствия паре знакомых, направляюсь в раздевалку, где с удовольствием сбрасываю рабочую одежду и надеваю простую, тренировочную. Собираю волосы в тугой пучок на макушке и глубочайшим наслаждением выпадаю из реальности, сосредоточившись на выполнении физических упражнений. Когда тело работает, разум отдыхает, уступая примитивным механизмам движения, заложенным в человеке еще с доисторических времен. Вдох-выдох. Мышцы горят от напряжения, но боль приятная. Холод внутри понемногу тает, и даже черти затихают и трусливо поджимают когтистые лапы, спасаясь от тепла. И поделом тварям. Заканчиваю заниматься уже насквозь мокрая от пота, запыхавшаяся и более чем довольная. Откинув со лба прилипшие волосы, вздыхаю полной грудью, ощущая, как становится легче дышать. Для заядлой курильщицы у меня еще неплохая выносливость, хотя по сравнению с остальными она мизерная. Изрядно вымотанная, но с легкой головой возношу мысленную хвалу тем, кто построил наш штаб. Планировка здесь весьма удобная, отсеки расположены так, чтобы на перемещение уходило минимум времени. Вот и теперь, пара минут - и я уже у себя. Привычный порядок действий: поставить воду, достать кружку, задуматься на секунду - чай или кофе, выбрать первое, неизменно-черный, залить пакетик кипятком и задуматься, что кружек у меня две. Это переводит мысли в совершенно ненужное русло. Чертовы кружки. Из-за них память с подленькой ухмылочкой подкидывает те образы, которые я безуспешно пыталась выбросить из головы на протяжении всего дня: то, как я необдуманно поступила, позволив эмоциям взять верх над рациональным мышлением, неожиданное облегчение после дурацкого поступка и, словно добивая, мое лицо у него на груди и этот неуловимый запах пороха. Роняю голову на сцепленные в замок руки. До чего же ты докатилась, Ридли? Что дальше? Примкнешь к гуманистам? Организуешь в "Гидре" переворот? Станешь лидером движения за освобождение мира от насилия и будешь раздавать листовки на улицах? Потрясающе, просто слов нет. В последний раз, когда я так поддалась эмоциям, моя жизнь рухнула и развернулась на сто восемьдесят градусов. Не хочу ничего вспоминать, не хочу, но сука-память, сговорившись с чертями, выуживает из своих лабиринтов эпизод двенадцатилетней давности и подсовывает мне его с умилением садиста, загоняющего жертве иголки под ногти. В тот вечер родители как обычно начали ругаться. Мы с братом и сестрой притихли в детской, думая, что отец с матерью в обыденной манере поорут друг на друга и успокоятся. Он снова хлопнет дверью и уйдет в бар, а она плюхнется в кресло напротив телевизора и будет комкать газету в руках и периодически выдирать из нее страницы. Но нет. Отец кричал как-то по особому страшно, мама же говорила негромко и абсолютно спокойно. Слов через стену мы разобрать не могли, но мое беспокойство отражалось в глазах Аманды и Брайана. Что-то шло не так, не по сценарию. Мама ломала правила игры. Мама сломала правила, а отец сломал её. Буквально через несколько минут их разговора мы услышали звук удара и тонкий, высокий, будто птичий крик. В гостиной что-то шумно обрушилось на пол, и я поняла: это мать. Звуки ударов не прекращались, отец выплевывал самые отвратительные из всех ругательств, что я когда-либо слышала в жизни. Аманда, прижавшись ко мне, прошептала: - Нужно что-то делать... - но Брайан оборвал её решительным отказом. Он сказал, что мы не должны влезать в разборки родителей. Я не послушалась. Слышать стоны матери было выше моих сил. Распахнув дверь в комнату, я метнулась в гостиную, услышав, как брат прошипел: "Дура!". Не уверена, что я поступила правильно, ведь умом я понимала, что Брайан был прав. Но все же вид того, как отец избивает скорчившуюся на полу мать ногами, придал мне сил. Я начала кричать, попыталась оттолкнуть его. Попытки не увенчались успехом, однако мне удалось обратить его внимание на себя, хоть и не надолго. Отец просто отшвырнул меня, как котенка. Я отлетела в сторону, ударилась затылком об угол тумбочки и потеряла сознание. Очнулась уже в больнице, где надо мной сидела мама с посиневшим и опухшим лицом. Голова у меня раскалывалась, во рту был привкус желчи и неимоверно тошнило. Едва открыв глаза, я опустошила желудок в своевременно подсунутый тазик. Мать рассказала, что Брайан позвонил в полицию, и отца увезли, едва увидев меня, лежавшую в луже крови, и ее со сломанным носом. Как сказали врачи, я раскроила себе затылок об угол злосчастной тумбочки и заработала сотрясение мозга. "Но все будет хорошо", - пообещала мама, и я ей поверила. "Хорошо" не случилось. Позже выяснилось, что у матери открылось внутреннее кровотечение, и она скоропостижно скончалась, а нас к ней даже не пустили. Отца лишили родительских прав, а меня, брата и сестру определили в приют, откуда их забрали через год и три, а я так и осталась там до совершеннолетия. С глубоким, сиплым вздохом возвращаюсь в действительность и фокусирую взгляд на чашке с остывшим чаем. Отвожу в сторону волосы и нащупываю кончиками пальцев бугристый длинный шрам чуть левее затылка - напоминание о моей глупости. Боюсь, если я продолжу глупить, останутся еще шрамы, но пугает меня не это. Пугает осознание того, что ни в тот, ни в этот раз по-другому я бы не поступила.