Отблески

Двадцать переломов, из которых шесть открытые, тринадцать вывихов, восемь сотрясений, четверо в реанимации и один виновник прямо передо мной. Математика продолжается. Степень безумия происходящего возрастает по геометрической прогрессии. Проглатываю еще две таблетки валерьянки. Весь Штаб гудит, потрясенный выходкой в тренировочном центре. Эту тему за ужином не обмусолил только ленивый -  новость тенью ходила по коридорам, по пути обрастая скользкими щупальцами подробностей. Сдержав обещание, данное полковнику, Солдатом я занялась сама. Первым делом убедилась, что недавние швы целы, затем бегло осмотрела его на предмет серьезных ранений и, не найдя оных, вздохнула с облегчением. Когда я отстранилась, удивление, исходящее от Зимнего, было фактически осязаемым. - Ты не собираешься устраивать разнос? - Нет, - выплеснув все эмоции, внутри чувствуется странная пустота и усталость. Прошедшая неделя дает о себе знать не в самой приятной манере. Опираюсь спиной на поручень. - Что толку, ты не ребенок, а я не воспитательница в детском саду. Тем более, я никогда не поверю в то, что ты первым затеял потасовку, это абсурд. Голд уже давно нарывался. Умалчиваю о том, что сама бы с удовольствием превратила его физиономию в кашу. - Тем не менее, за проступок полагается наказание, - сразу предупреждаю. - По-хорошему, если бы в ходе драки кого-то убили, то Голда бы расстреляли, а для тебя придумали бы что-нибудь похлеще, но в этом случае, думаю, все обойдется. Под "все обойдется" подразумевается "Зола не станет снова прокручивать твои мозги через мясорубку". Выводя Солдата из тренировочного центра, вижу животрепещущую картину: полковник отчитывает Голда как отец малолетнего хулигана, со всеми соответствующими выражениями и жестикуляцией. Капитан стоит, вперив взгляд в никуда, и очевидно старается не рухнуть на пол. У его ног уже собирается небольшая лужица крови.  Жестом прошу полковника прекратить экзекуцию. В голове гудит, и громкие звуки еще больше добавляют неприятных ощущений. Однако до Золы добираться не приходится - он уже тут как тут, стоит, презрительно скривив губы. За его спиной ненавязчиво маячат его личные телохранители, элитные молчаливые солдаты, тренированные настолько, что могли бы даже вызвать у Зимнего некоторые затруднения. Профессор безмолвствует, лишь снимает очки, протирает их и вновь водружает их на нос. Воцаряется такая тишина, что слышно, как сорвавшаяся с подбородка Голда капля крови вдребезги разбивается об пол. Первым "отмирает" полковник, вытягивается в струнку. - Герр Зола, вот зачинщики драки! Неосознанно приподнимаю брови. Впервые слышу, как профессора кто-то называет "герр". Водянисто-голубые глаза Золы изучают сначала Голда, потом Солдата, затем проходятся по мне и полковнику. По спине пробегает холодок; делаю крошечный шаг в сторону, заслоняя Зимнего. - Капитану Голду придется двадцать суток провести на исправительных работах, - с фальшивым сожалением говорит Зола, едва разомкнув губы, - в медицинском отсеке, под твоим началом, Нора. - Что? - непроизольно вырывается у меня. Чем этот солдафон там займется? Хотя одна мыслишка на этот счет все же есть. - То есть да, профессор. Зола приподнимает угол рта, делая вид, что улыбается, и переключает внимание на Солдата. За те секунды, что он изучает его, молюсь, чтобы мужчина не вытворил какую-нибудь глупость. Мои ожидания не оправдываются. Профессор небрежно роняет: "Закат" и уходит. Совсем равнодушно, будто кидает ненужную бумажку в мусор. Слово повисает в воздухе, затем медленно опускается. Звук уже давно растворился, а пять букв все еще набатом звенят у меня в ушах, раскатами грома прокатываясь по сознанию. Глаза Солдата стекленеют как в замедленном кинофильме. Голд и полковник еще что-то говорят на фоне, но их практически не слышу. Мир сужается до меня и мужчины рядом. На его лице застывает безэмоциональная маска, будто у игрушки, у которой кончился завод, и она безжизненно окостенела. - Вы можете идти, - деревянным голосом говорю в пустоту. Обращение предполагается к полковнику и Голду; к счастью, они понимают и растворяются где-то в полутемных коридорах. Солдат все так же стоит без движения сломанным механизмом, так что мне приходится стряхнуть собственное оцепенение и тронуть его за руку: - Ты меня слышишь? Ответом мне служит тишина да чьи-то голоса в отдалении. Сдерживаю судорожный вздох и предпринимаю попытку подтолкнуть мужчину в сторону его комнаты. Куда там. Его масса намного превосходит мою, и со стороны мои труды скорей всего выглядят смехотворно. В сердцах вырывается: - Пойдем же! И тут же отшатываюсь, когда Зимний быстрым шагом направляется в нужном направлении. На языке становится горько. Конечно, оружие приучено безоговорочно выполнять команды. В комнате сажаю его на кровать, сама ставлю стул напротив и решительно, четко говорю: - Восход. Никакой реакции. - Что за черт? - цежу себе под нос. Неужели Зола солгал насчет кода активации? Или изменил все без моего ведома? Сглатываю, чтобы хоть как-то промочить пересохшее горло и пробую снова: - Код активации "восход". Ничерта. Ни-чер-та. Встряхиваю головой и начинаю нести ахинею, сводящуюся к тому, что я просто тормошу Солдата за плечи и повторяю эти треклятые коды, выжженные Золой на его подсознании. Безрезультатно. От бессилия хочется взвыть, но я сдерживаюсь, лишь обхватываю ладонями лицо Зимнего, прижимаюсь лбом к его лбу и шепчу: - Очнись. Очнись, мать твою. Кажется, чудеса бывают, хотя это, скорей всего, простая удача. Как бы то ни было, через три долгих вдоха взгляд Солдата проясняется, обретает некую осмысленность. Родные серые глаза фокусируются на мне, на плечи опускаются руки - одновременно теплая и металлически-ледяная. Облегчение захлестывает волной, в которой смешивается все - от радости до злости. Наплевав на все, притягиваю мужчину к себе и крепко прижимаю. - Не делай так больше, - шепчу в темные взъерошенные волосы. Солдат напрягается, и на секунду накрывает страх, что он оттолкнет меня, но мгновения пробегают, а он не шевелится. Позволяет. *** Зола с почти маниакальным остервенением продолжает шлифовать все умения Зимнего, изнуряя его многочасовыми спаррингами и многочисленными заданиями. Штаб продолжает жить своей жизнью, шестеренки крутятся, двигая общий механизм. Замечаю, что профессор становится все более нервным. Его мешки под глазами делаются все больше, нервозность отчетливо виднеется в отрывистой речи и зачастую таких же отрывистых движений. Причину этого выявить мне не удается, так как Зола все больше времени проводит в уединении у себя в кабинете или же что-то обсуждает с генералами. Обстановка становится еще более гнетущей, чем обычно. Даже Селена и та мрачнеет, теряя свой обычный оптимизм, и напряжение темным облаком повисает над коллегами. Зола вызывает меня к себе впервые за довольно долгое время. Осторожно, негромко стучусь в дверь. Внутри, где-то над сердцем, почему-то холодной тяжелой змеей сворачивается страх. Он усиливается при виде профессора, который сидит за безукоризненно прибранным столом, сцепив руки в замок и положив на них подбородок. Круглые очки лежат рядом; в стеклах отражаются уставшее лицо Золы и лампа рядом. Закусываю щеку изнутри, не решаясь ни спросить что-то, ни вообще издать какой-либо звук. Наконец профессор спасает ситуацию - протяжно, с присвистом, вздыхает. - "Гидра" переживает не лучшие времена, - куда-то в пустоту за моей спиной сообщает он. - Поступило экстренное сообщение о том, что герр Шмидт убит. Нам придется залечь на дно, но перед этим нужно убедиться, что войну выиграют те, кому мы позволим это сделать. Нежелательных лиц можно легко убрать, а их заменить, это не проблема, но все же... - Зола потирает лицо ладонями, - Все же жаль, что наше торжество не состоялось. Я так хотел увидеть расцвет "Гидры", но все мои планы поломали этот проклятый Эрскин со своей сывороткой и супергероем из пробирки. От этой своеобразной исповеди у меня между лопатками пробегает холодок. Я больше всего не хочу, чтобы "Гидра" захватила власть над миром, но мне больно видеть профессора в таком состоянии. Когда-то я разделяла его взгляды и наивно мечтала о мировом господстве организации, куда попала, еще не избавившись до конца от подросткового максимализма. С годами розовые очки разбились вдребезги, но все четче становилось осознание, что ненавидеть профессора я попросту не могу. Да и как ненавидеть того, кто фактически заменил мне отца? - Профессор, не изводите себя. Не сейчас, так позже, цель будет достигнута, - зато ненавидеть себя за то, что я больше всего не хочу достижения этой самой цели оказывается очень легко. Зола порывистым движением поднимает голову. Понимаю, что говорил он это не мне, я нужна была как претекст для того, чтобы высказать мысли вслух. Что ж, это все же что-то. - Да, конечно, - под нос бормочет профессор, будто бы убеждая себя в этом. - Так и будет. Ты права, - это он говорит уже громче, обращаясь ко мне. На миг приподнимаю уголки губ. Это корявое подобие улыбки я научилась делать уже давно, и с тех пор лишь усовершенствовала навык. Так и подмывает спросить, когда же он собирается посылать Солдата на зачистку "нежелательных лиц", но момент крайне неподходящий, поэтому проглатываю вопрос, комом вставший в горле, и затыкаюсь. Молчание повисает и затягивается, как детская тянучка. Секундная стрелка на часах ползет все медленнее. Не выдерживаю и решаюсь шевельнуться - переносица чешется уже давно и противно. От моего движения Зола снова будто выходит из оцепенения и легким взмахом руки отпускает восвояси. Тихо закрываю за собой дверь и в первый раз за прошедшие месяцы вместо лифта пользуюсь лестницей, чтобы спуститься. Этой ночью снова вытаскиваю Солдата на поверхность. Для него каждый раз - это маленькое событие. Меня голосами чертей терзают смутные сомнения, что эти вылазки для него - единственная возможность глотнуть свежего воздуха по собственной воле, а не пользоваться поводом отправления на задание. Все чаще застаю его за тем, что он сидит и смотрит на свои руки - живую и металлическую - так, будто видит на них кровь. Видеть-то я вижу, но вот как помочь - не знаю. Хреновая из меня утешительница, ничего не скажешь. Только и остается, что молча утыкаться лбом ему в плечо и пытаться передать хоть каплю поддержки. А потом видеть, как он понимает и принимает, и чувствовать, как стыд за свои поступки выжигает изнутри, оставляя грязно-серое пепелище. В один из таких моментов Солдат не реагирует на меня, просто сидит, сгорбившись, и, сжав зубы, изучает свои руки. Все становится понятно без слов. Сажусь рядом, тоже впериваю взгляд в ладони. Несложно понять, что перед глазами у Зимнего, а вот у меня почему-то встает картина того времени, когда я впервые увидела Барнса. Тогда мои руки тоже были в крови, но я спасла ему жизнь. "Не обольщайся, Ридли, - ехидно возвращают меня с небес на землю черти, - ты все еще убийца." - Жить с этим можно привыкнуть, - отчетливо говорю в гулкую пустоту комнатушки. - Можно смириться и принять, потому что избавиться невозможно. Это не смыть. Это как клеймо. Зимний оборачивается так резко, что я вздрагиваю. Серые глаза, в которых бушует шторм из целого спектра эмоций, прожигают меня насквозь. - Не говори, что у тебя получилось, - глухо говорит мужчина. - Не ври. - Я и не говорила, - откликаюсь, - лгать мне нет смысла, - непреодолимое желание сказать поднимается волной. - В первый раз это получилось случайно. Того парня привезли буквально по частям, и мне выпала "честь" собирать его обратно. Я банально не успела. Он истек кровью в первые минуты операции. А было и несколько заказов. Тут уже приходилось намеренно допускать ошибки, или же медленно отправлять людей на тот свет через длительные терапии отравленными лекарствами. Из горла вырывается хриплый, отрывистый смешок. Отравленные лекарства - до чего же забавный оксюморон. Прямо обхохочешься до смерти. *** Зола сдерживает обещание и начинает зачистку кадров. Солдата нет на базе уже слишком долго, у меня снова начинает подступать ломка. В спертом воздухе витает дрянная атмосфера, которую не могут разбавить даже кратковременные вылазки наружу. Свежий горный ветер не выветривает из легких постоянно находящегося там  дыма, белизна снега не перебивает серости внутренних помещений Штаба. Морщины на лбу становятся глубже, круги под глазами - больше и чернее. Но это происходит не только со мной. Зола тоже ходит сам не свой, осунувшийся. Очевидно, что его подкосила нужда сдаться и дать антигитлеровской коалиции выиграть войну. Мне доподлинно известно, что уже два ведущих поста в ООН занимают люди "Гидры", по плану остаются еще трое. Еще три миссии для Солдата. Подавить вздох выходит с трудом. Откладываю скальпель, который полировала, и замечаю, что за мной наблюдают. Голд, который каким-то образом выработал привычку перемещаться по медотсеку совершенно бесшумно, стоит за спинкой стула и заглядывает мне через плечо. - Что-то случилось? - чересчур резко спрашиваю. Капитан неопределенно пожимает плечами. Срок его наказания закончился два дня назад, но он по неизвестным причинам остался и продолжил работу, даже несмотря на то, что я обременила его мытьем полов в лабораториях и операционных, изредка со злорадным удовольствием наблюдая, как он соскребает с белой поверхности запекшуюся кровь. Снимаю очки и потираю переносицу. Голова нещадно раскалывается со вчерашнего утра, сна не хватает просто катастрофически - работаю на износ. От Золы поступил приказ закончить вторую версию бионики и при возвращении Солдата заменить старую руку на новую. Перехожу из операционной в лабораторию, где на всех плоских поверхностях раскиданы пластины покореженного металла - результаты моих экспериментов. Пока что готова почти половина протеза, осталась лишь часть от локтя до кончиков пальцев. Над ними нужно будет поработать наиболее тщательно, я хочу, чтобы по ощущениям бионическая рука не уступала живой. Надеваю очки обратно, поверх них - маску для защиты глаз и приступаю к спаиванию пластин между собой. Отблески от металла рассыпаются по помещению причудливым орнаментом, экзотической однотонной мозаикой. Заканчиваю с работой только тогда, когда мышцы спины начинают протестующе вопить от боли. С хрустом распрямляюсь. Кое-как добираюсь до комнаты и моментально засыпаю, едва успев рухнуть на кровать прямо в одежде. На утро меня ожидает сюприз в виде орущего динамика, в экстренном порядке требующего меня в ангар. По телу прокатывается знакомое уже облегчение - он вернулся. К счастью, в этот раз мужчина цел и невредим. Профилактический осмотр проходит по плану, только вот каждый раз становится все больнее смотреть Солдату в глаза. После каждой миссии его взгляд становится все тяжелее и жестче. Отхожу на секунду, чтобы записать показатели сердечного ритма и давления. Но ручка замирает над бумагой, когда в тишине палаты хрипло, тихо раздается: - Я устал. Негромкое, короткое признание хлестким ударом плети бьет по сознанию. Роняю паркер, не заботясь о грозящих разлиться чернилах, разворачиваюсь на каблуках и направляюсь к кушетке, на которой сидит Солдат. Подойдя вплотную, замираю на момент, а потом порывисто притягиваю его к себе, прижавшись щекой к его макушке. Темные, уже порядком отросшие волосы щекочут мне губы, когда еле слышным шепотом отзываюсь: - Знаю. Мужчина снова напрягается, как и в прошлый раз, но все равно разрешает мне своевольничать. Ощущаю, как ритмично, сильными ударами бьется его сердце, и набираю воздуха в легкие. Размыкаю объятия, слегка отстраняюсь и заглядываю Солдату в глаза, где вижу немой вопрос. Плевать. Наклоняю голову и прижимаюсь губами к его губам. Целую медленно, осторожно, страшно боясь, что он оттолкнет меня, но этого не происходит. Напротив, спустя несколько растянувшихся до пределов бесконечности секунд мне на талию ложится ледяная, металлическая и такая родная ладонь. Солдат так же осторожно сокращает расстояние между нами. Его губы шероховатые, обветренные, а сам он пахнет дымом и порохом - знакомые до боли запахи. Когда наконец он аккуратно отстраняется, все еще продолжая обнимать меня за талию, решение дается чертовски легко. С языка срывается: - Тебя зовут Джеймс Бьюкенен Барнс.