Отблески

Вот и начало конца. Воздушные замки рушатся с оглушительным грохотом, сознание пульсирует, четыре слова висят в воздухе, почти ощутимые кожей. Доверие, возникшее было между нами, проваливается в разверзшуюся пропасть моего предательства, связь рвется, все, что было возведено с таким трудом, теперь лежит в руинах. Виновата в этом только я. - Так ты все знала, - глухо раздается в комнате. Чувствую, как его грудь вздымается, и понимаю, что сама тоже задыхаюсь. В помещении внезапно становится душно, спертый воздух давит на легкие. Отрицать очевидное нет смысла. Отвожу взгляд в сторону, чувствуя, как стыд ледяными иглами впивается в сознание, и тихо отвечаю: - Да. Самого движения уловить не успеваю; вот я стояла впереди него, а в следующий миг Солдат уже поднимает на меня горящие гневом глаза, а мои ноги бестолково молотят по воздуху в почти полуметре над полом. Все как в фирменном кошмаре: на горле металлические пальцы, выжимающие воздух, перед глазами темнеет, под ногами пустота. - Тебе нет смысла убивать меня, - успеваю выдохнуть с последними остатками воздуха. Его хватка усиливается; я чувствую, как похрустывают шейные позвонки. Еще немного - и Солдат попросту свернет мне шею как куренку. В голову прыгает предательская мысль, образ Золы, мягко говорящего: "Он нестабилен". Гоню ее к черту, но укол стыда еще более ощутим, чем прежде. - Назови хоть одну причину, почему. - Хотя бы потому... что ты так и не узнаешь... кто ты, - хриплю, буквально выцеживая из себя слова. Он сжимает зубы, дергает головой, видимо, борясь с самим собой. Я жду, когда же мне будет вынесен приговор, и шейные позвонки сломаются окончательно. Мгновения тянутся мучительно долго, дышать уже совсем нечем. Закрываю глаза и перестаю дергать ногами. К черту все, и меня в том числе. Рухнуть на пол сломанной куклой оказывается намного больнее, чем ожидалось. Колени, на которые пришелся весь удар, вопят от боли. Тем не менее сразу хватаюсь за горло, растираю онемевшую кожу, захожусь в приступе судорожного кашля. Легкие горят огнем, кислород поступает в организм судорожными толчками, тело все еще не может поверить, что ему дали право жить. Солдат бесстрастно смотрит на меня сверху вниз, его непроницаемое лицо напоминает маску. Он ждет. На то, чтобы прекратить выхаркивать из себя воздух, уходит некоторое время. Какое же это счастье - просто дышать. Нетвердо встаю на ноги, прячу глаза, разглядывая сероватый пол и трещину на плитке.  - Рассказывай, - отрывисто приказывает мужчина. - Тебя зовут Джеймс Бьюкенен Барнс, - зачем-то повторяю, - ты родился десятого марта 1917 года, вырос в Бруклине. У тебя были родители и сестра. Во время Второй Мировой ты служил в 107 пехотном полку, тогда ты впервые попал в руки "Гидры", но тебя и еще около сотни человек спас Стив Роджерс. А в 1945 году ты официально умер. Все так же стоя, держась за спинку кровати, рассказываю Барнсу его же биографию, наблюдая за тем, как он с каждым словом становится все бледнее. Говорю долго, под конец перехожу на шепот, потому что голос окончательно садится и наотрез отказывается возвращаться. В конце концов не остается никаких эмоций, только пустота и навязчивое желание провалиться сквозь землю. Когда замолкаю, в комнате воцаряется пронзительная тишина, прерываемая лишь моим хриплым дыханием. - Если ты все знала, то какого черта нужно было врать все время? - обманчиво спокойно спрашивает Солдат. - Какого хрена, скажи на милость? Ни пошевелиться, ни сказать что-то я не могу. Поэтому на ватных ногах разворачиваюсь и ухожу, ничего не видя перед собой. На автопилоте добираюсь до комнаты; кое-как скидываю одежду и залезаю под душ, позволяя тугим струям воды хлестать обнаженное тело. В груди вместе с беспокойными чертями мечется целый вихрь из невысказанных слов, которые никогда не будут облечены в звук, ибо они все - чистейшей воды эгоцентричный бред. Тем не менее дурацкое "я сама была между молотом и наковальней" никак не выходит из головы. Тупая детская привычка находить себе оправдания незаметно просочилась и во взрослую жизнь. Остановись, Ридли. Ты слишком долго убегала от ответственности. Пора взглянуть реальности в глаза и перестать быть проклятой трусихой. Да, носиться из своей комнаты в его с интервалом в час - более чем странно, но мне глубочайшим образом наплевать. Барнс тоже мечется по помещению, словно зверь по клетке, который бросается на прутья; на стенах отчетливо видны вмятины от ударов кулаком, а сам мужчина потирает бионику скорее по привычке, чем от реального зуда в костяшках. С порога выпаливаю: - Зря я сказала, что тебе нет смысла убивать меня. Смысл очень даже есть. Вперед. Солдат исподлобья смотрит на меня как на абсолютно безумную и отворачивается. В его голосе звучит разочарование: - Уже нет. Не разыгрывай спектакль с самоубийством, слишком пафосно. Это больно бьет под дых, заставляя задохнуться на секунду. Вместе с этим приходит понимание, что он совершенно прав. Бессильно цепляюсь за все ту же спинку кровати, едва удерживая тело в вертикальном положении. - Тогда не молчи. Кричи, бей меня, делай что хочешь, но только не молчи. Прошу тебя, - как же жалко звучит. Жалкая, жалкая Ридли. - А что я могу сказать? - Барнс поворачивается всем телом, прожигая меня глазами. - Что мне теперь делать? - Я не знаю, ясно? - выкрикиваю в ответ. В висках начинает биться боль. - Не знаю, но я должна была тебе это сказать! Да, я врала тебе очень долго, но, черт возьми, я не могла допустить того, чтобы твои мозги снова прокрутили через мясорубку! - Тогда какого черта ты меня сразу не убила? - огрызается он. - Было бы намного гуманнее. Хорошо, что стены звуконепроницаемые, иначе наши вопли слышал бы весь этаж. - Не знаю, какого черта, - устало повторяю. - Не знаю. Когда тебя притащили ко мне в операционную, я сразу подумала, что ты не выживешь, с такими-то ранами, да еще и протез присоединять надо, а это тоже не самое приятное. Но ты выжил. И стал чем-то много большим, нежели просто опытный образец. Не умею говорить открыто, да и не умела никогда. Каждое искреннее слово приходится буквально по капле выдавливать, да и то в итоге получается плоско и будто бы фальшиво. Поэтому замолкаю, все еще изучая пол. Но когда Барнс подходит вплотную, с губ срывается: - А ты сам хоть что-то вспоминаешь? Или все, что я рассказала, пустой звук? - Не смей так говорить, - буквально рычит Солдат; чувствую его горячее дыхание. - Это моя жизнь. - Но ты не помнишь, - безнадежно озвучиваю очевидное. Видимо, обнуления все же нанесли непоправимый вред. Поднимаю-таки глаза и понимаю, что попала в точку: Солдат выглядит растерянным. - Я помню тебя, - после короткой паузы наконец сообщает он, - и Стива. И поезд. Черт! - Барнс хватается за голову, словно чувствуя боль. Не выдерживаю. - Это я виновата, это все моя вина. Прости. Прости, прошу, - шепчу, - Баки. Барнс вздрагивает, будто от удара. Сжимает зубы и с такой силой стискивает несчастную спинку кровати, что металлическая труба сминается как пластилиновая. - Ты меня так называла. - Да. А еще раньше ты меня здорово бесил. Хотя и сейчас временами раздражаешь. Несмотря на серьезность момента, мужчина хмыкает. Медленно втягиваю и выдыхаю воздух. Мне кажется, или стена льда становится тоньше? Предпринимаю еще одну попытку, про себя решив, что это последний раз: - То, что ты стал тем, кто ты есть сейчас, моя вина, это факт. Но я могу помочь. Могу вытащить тебя отсюда. С трудом подавляю желание съежиться под пронзительным взглядом серых глаз, но все же удерживаю спину прямой. В ответ следует короткое утверждение: - Без тебя не уйду. Кажется, что внутренний стержень, и так уже треснутый, с оглушительным хрустом ломается окончательно. Он не уйдет без меня. Меня простили. Незаслуженно, необоснованно, но все же простили и приняли мои проступки. Господи, ты, наверное, все же существуешь. - Что ж, тогда будем выбираться вместе. Сил больше нет. Достаю из кармана сигареты и затягиваюсь так, чтобы черти, вопящие в груди, заткнули свои поганые пасти раз и навсегда. *** Выдвигаю ящик и вытряхиваю все вещи на пол. Конверт из шероховатой пожелтевшей бумаги - одно из самых ценных моих сокровищ здесь, на базе. Сажусь рядом с ворохом одежды и начинаю раскладывать фотокарточки, словно пасьянс, сдвигая их то в одну сторону, то в другую. Наконец, машинально распределяю их на тех, кто остался в прошлом, и тех, кто присутствует в моей жизни сейчас. Иронично, но во второй категории оказывается только один улыбающийся Джеймс Барнс. Фото Золы у меня нет. Сжимаю губы. Взгляд падает на стол, на карманную аптечку. Заветный пузырек лежит во внутреннем боковом кармашке, тщательно защищённый от остального мира наклейкой, надпись на которой гласит: "Экстракт валерианы". Хотя в этом есть доля правды, валерьянка действительно присутствует в этих таблетках. Как во сне, медленно встаю на ноги и медленно бреду к цели. Руки открывают "молнию", нащупывают гладкий стеклянный бок. Осторожно вытаскиваю одну белую круглую таблетку и проглатываю, запив ледяной водой из-под крана. "Я могу себе это позволить", - настойчиво колотится в голове. И я позволяю. Примерно через пятнадцать-двадцать минут лекарство сработает, а эффект я уже не могу предугадать. Одна часть меня требует, чтобы я пошла и грохнулась в обморок у всех на виду, чтобы, выставив свое самочувствие напоказ, на всеобщее обозрение, получить хотя бы малую дозу фальшивого сочувствия, которое мне зачем-то катастрофически необходимо в последнее время. Другая же хочет остаться здесь, в своей серой келье, и тихо сдохнуть, никому не мешая. И пусть мой гниющий труп найдут по запаху разложения, доносящемуся из комнаты. Не следую ни первому, ни второму желанию. Вместо этого достаю папку, в которую обычно записывала все идеи, наброски, мысли. Задумчиво грызу карандаш и начинаю чертить план Штаба. Солдат был отправлен на задание сегодня утром по приказу Золы, решившего закончить с "зачисткой нежелательных" как можно скорее. Всю ночь до этого мы долго говорили, и я обещалась проложить нам путь к свободе. Вскоре, под утро, выйдя из его комнаты, я нос к носу столкнулась со Селеной, которая как-то странно на меня посмотрела, но не сказала ничего, кроме стандартного: "Доброе утро, док". А сейчас я грызу карандаш и корю себя за то, что позволила себе пропустить ее просто так, даже не спросив, что она забыла в том отсеке в пять утра. Грифельный кончик выстукивает нервую дробь по столешнице, пока мозг атакуют запоздалые вопросы. А потом приходит осознание: на ее рукаве были багровые пятна, а на лице - застывшее, каменное выражение, столь несвойственное живой и улыбчивой девушке. Тревога прохладной змейкой пробегает по спине. Что-то здесь не так. Опускаю глаза обратно на бумаги и замечаю, что карандаш буквально прыгает в начавших дрожать руках. В голове разливается знакомая пустота, и всё - планы, домыслы, страхи - отходит на задворки сознания. Глаза заволакивает сероватая пелена; откидываюсь на спинку стула и будто со стороны вижу, как мое тело соскальзывает и с гулким стуком падает на пол. "Ну вот опять", - успеваю подумать прежде, чем  погрузиться в темноту, мягко сомкнувшуюся вокруг. Пробуждение дается с трудом, тяжелее, чем в прошлые разы. Долго моргаю, лежу на полу и чувствую, как кожу на виске и щеке приятно холодит плитка. Надо встать, но тело не слушается. Оно не только не хочет двигаться, но и вообще не реагирует на команды мозга. Наконец, ценой нечеловеческих усилий, мне удается шевельнуть пальцем, ладонью, затем рукой. После этого катастрофически медленно приподнимаюсь на локтях, подтягиваю ноги. Тело противится всеми силами, но силы воли у меня всегда было больше, чем физической. С трудом встаю, хватаясь за тот же самый стул в поиске опоры, и потираю взмокший лоб. Даже черти уже не воют, а ворчат как-то недовольно - они слабеют вместе со мной, что не может не радовать. Кое-как пристраиваюсь обратно за столом и закуриваю, небрежно кинув зажигалку прямо на чертеж. Только сейчас обращаю внимание на то, что он неправильный. Расположение комнат, некоторых палат и пара дверей абсолютно не соответствует действительности. Становится до отвратительного страшно, ведь я наивно-самодовольно считала, что помню планировку базы наизусть и могу легко ее воспроизвести. Твою ж мать. Если я не могу доверять собственному мозгу, то на что мне еще положиться?.. Достаю достоверный план Штаба и быстро исправляю все ошибки. Стрелочками помечаю гипотетический маршрут продвижения из комнаты Солдата наверх, к центральному отсеку. Слишком долго, много времени теряется при подъеме, так как жилые помещения находятся намного глубже под землей, нежели ангары с выходом на поверхность. Снова грызу кончик карандаша, стараясь не обращать внимания на начинающую пульсировать в затылочной доле боль.  Если не получится из комнаты, значит, надо попасть в ангар заранее, но так, чтобы ни у кого не возникло подозрений. Ночью, в то время, когда девяносто процентов обитателей базы спят. Но даже ночью есть большая вероятность на кого-нибудь наткнуться. Отталкиваю от себя лист с письменной принадлежностью, шатаясь, иду к кровати и проваливаюсь в глубокий сон без сновидений. В любом случае, время подумать еще есть. *** Первое, что мне говорит Солдат при возвращении, это: - Ты снова пила эти таблетки. Это даже не вопрос, а голое, правдивое и оттого неприятное утверждение. Не остается ничего, кроме как кивнуть уже даже без попытки перевести разговор на что-либо другое. Надо же, Ридли признает свои ошибки. Чудеса, однако, все же случаются. - Ты же обещала больше не принимать эту дрянь. - Обещала. Но так получилось, - равнодушно бросаю через плечо. - А что, так заметно? - Да. Ты раньше дышала ровнее. Замираю на месте как вкопанная. Значит, перебои с дыханием мне не показались. Вот эта побочка даже немного удивляет, в отличие от остальных. А может, дышать сложнее из-за того, что я и вправду дымлю как паровоз. - Ну и ладно, - озвучиваю мысль. Мужчина в ответ хмыкает так знакомо, что память, эта услужливая сука, сама злорадно подкидывает картинку: Баки с усмешкой качает головой, когда я снова ворчу над его гиперактивным для больного поведением. Как же вернуться в то время, чтобы ввести ему в вену лекарство с крошечным пузырьком воздуха и пресечь все на корню?.. Бросаю перед ним сложенный листок с исправленным планом Штаба. - Здесь карта. Запомни ее. По синим стрелкам мы и уйдем. Главное - попасть в центральный отсек и добраться до самолета. Я испорчу системы слежения и связи, его не найдут. Ты полетишь в Вашингтон. Сосредоточенность, с которой Барнс слушает, сменяется беспокойством. - Почему только я? Я же сказал, что без тебя не уйду. Сжимаю губы и сглатываю ком в горле. - Надо разделиться. Если исчезнем мы оба, то Зола сразу поймет, в чем подвох. А так я смогу потянуть время, дать тебе фору, - запускаю руку в карман и достаю еще одну бумажку. На этот раз она крошечная, размером с четверть ладони. На ней я настолько разборчиво, насколько смогла трясущейся после таблетки рукой написала адрес. - Здесь написано, где находится мой дом в Вашингтоне, - поясняю. - Ключ на заднем дворе, зарыт между корней тополя. Там тебя однозначно не будут искать. По крайней мере, некоторое время. Я приеду туда позже. Глаза Барнса встречаются с моими; не сомневаюсь, что сейчас он считывает меня, как открытую книгу, и что вероятность предательства с моей стороны для него кажется неприлично большой. - Прежде чем высказываться, спроси себя, есть ли мне смысл подставлять тебя, - растягиваю губы со смешком. Он медлит, взвешивая все "за" и "против". Наконец чуть опускает подбородок. - Доверься мне, - прошу еще раз и думаю про себя "только бы в последний раз". - Верю, - коротко отвечает Барнс. Кто я для него? Возможно, единственный в его теперешнем мире человек, которому он может довериться, да и то не полностью. Ниточка к призрачному спасению, возможность сказать что-либо без страха оказаться под пресловутой машиной, превращающей мозг вместе с воспоминаниями в ничто. - Спасибо, - шепчу. - Я не подведу. - Прекращай. И так знаю. Благодарность накрывает неожиданно-теплой волной. *** По плану я должна пробраться в центр связи и отключить камеры в ангаре, системы оповещения, навигации и слежения. Затем Барнс беспрепятственно выходит из комнаты, и мы встречаемся в коридоре у центрального отсека. Мы решили начинать около четырех утра - в такое время в Штабе спят почти все, а немногочисленная охрана патрулирует только этаж, где размещаются Зола и генералы. До ежедневного сигнала к подъему у нас будет плюс-минус два часа, этого времени более чем достаточно. Все складывается вроде бы даже благополучно, но меня покусывает тревога. К общему взвинченному состоянию присоединяются черти, подвывающие в такт колотящемуся сердцу и царапающие грудную клетку изнутри. Оптимизма не добавляет и то, что после пятой сигареты я чувствую, как легкие словно сжимает; гортань стягивается, я хватаю ртом воздух, но безрезультатно. От непривычного ощущения накатывает паника: я задыхаюсь, начинаю лихорадочно искать глазами что-то, способное помочь. Спасает железная сила воли. Заставляю себя сосредоточиться на чашке с недопитым чаем. Вдох-выдох, вдох-выдох, вот так, спокойно, Ридли. Самовнушение действует. Спазм отпускает, и я еще некоторое время сижу и радуюсь тому, что наконец могу дышать. Смотрю на часы. Два пятьдесят четыре. Замечательно. Встаю и распахиваю дверь, спугнув Селену. От неожиданности та отшатывается, чуть не падая на пол. Я, в свою очередь, застываю. - Что ты здесь делаешь? - выходит, возможно, излишне резко, но меня это не заботит. Найтингейл выпрямляется, оправляет юбку и отвечаем тем же: - А вы что делаете? - Вышла проветриться, у меня бессонница, - отрезаю. - А вот ты, насколько я знаю, этим никогда не страдала. Селена, сейчас три утра. Что ты забыла у меня под дверью? - Ничего, - девушка разворачивается и быстрым шагом удаляется. Беспокойство усиливается. Не в силах сдержаться, иду в другую сторону, туда, где находятся связные. Предусмотрительно беру с собой простейший отвлекающий маневр - казенную кружку - и перед дверью останавливаюсь и запускаю ее в соседний коридор изо всех сил, а затем прячусь за углом. Из рубки на шум выбегают оба дежурных, оставив помещение открытым, чем и пользуюсь. К счастью, отключить все нужное оказывается очень легко - сдвинуть несколько тумблеров и нажать пару кнопок. Выскальзываю из диспетчерской и скрываюсь за тем же углом, когда озадаченные связисты возвращаются. Пока что все идет поразительно гладко. Вламываюсь в комнату Барнса со словами: - Планы сменились, идем сейчас. Он не задает вопросов, без лишних слов тенью следуя за мной. Приходится сделать небольшой крюк, чтобы попасть в оружейную, но оно того стоит. Барнс набирает стандартный арсенал Зимнего, прихватывая еще два армейских ножа и блоки с патронами. Взводит курок у пистолета, взвешивает оружие в руке и жестом показывает, что готов продолжать движение. До ангара остается буквально несколько шагов, когда в проходе вырастает неожиданное препятствие. - Ну и ну, - елейным голосом говорит Кэт, - поглядите, кто у нас тут. На прогулку собрались? Или на романтическое свидание в горах? Барнс оттесняет меня за свою спину и негромко говорит: - С дороги. - Какого хрена, Кэт? - вывораячиваюсь из-под его руки. - Какого хрена ты тут делаешь? - Проветриться вышла, у меня бессонница, - пожимает плечами та, слово в слово повторяя то, что я сказала Селене двадцать минут назад. По спине пробегает холод. Увидев мое лицо, Кэт ухмыляется и обнажает зубы в улыбке: - Именно так. Хорошая девочка Найтингейл мне все рассказала. - Довольно, - рычит Солдат, сдвигая меня в сторону и вскидывая пистолет. Кэт не успевает даже шевельнуться - выстрел раскалывает тишину на мириады частиц. Девушка замирает, затем покачивается и тяжело заваливается на бок. По ее светлой блузке прямо по центру груди расплывается багровое пятно. Кэт хрипит, дергая рукой. Подбегаю к ней, падаю на колени, перевораиваю ее на спину. На ее губах уже пузырится розоватая пена, и я понимаю, что спасти ее не удастся. Зимний Солдат знает свое дело. Кэт мотает головой, словно призывая меня нагнуться. Но, когда я так и делаю, она вскидывает ко рту руку, в которой оказывается зажата крохотная рация, и из последних сил выкрикивает в микрофон: - Охрана, в центральный ангар, срочно!