Отблески

Все действительно складывалось слишком хорошо. Выбиваю у нее из ладони рацию, но уже поздно. Где-то на нижних уровнях  завывает сирена, сигнал тревоги раздается по всему Штабу. Барнс подходит и направляет дуло пистолета в лоб девушке. Отталкиваю оружие: - Подожди! Кэт хрипит, наполовину смеясь, наполовину задыхаясь в агонии. Сквозь свистящее дыхание слышу ее слова: - Знаешь, Ридли, я окажу тебе услугу. Возьму вину на себя. Что она такое несет? Встряхиваю головой, но тут до меня доходит. - Скажешь Золе, что это я помогла ему сбежать, - шепчет Кэт. - Что я организовала весь тот балаган, что ты устроила. Поджимаю губы. С чего это вдруг такая щедрость? - Я уже мертва, с мертвого взятки гладки, - усмехается девушка. - А тебе еще его шкуру спасать. Слушай, Ридли, я не Кэт, - внезапно порывисто выговаривает она, - меня зовут Екатерина Скворцова. - Что? - только и могу, что ошеломленно смотреть на нее. Она чуть приподнимается и сплевывает сгусток крови. - Что слышала. Я советская шпионка. Двойной агент, если угодно, - слова все сложнее разобрать из-за булькающего звука в глотке. Кэт смотрит на меня почерневшими глазами и из последних сил выдавливает. - Удачи, Нора. Ты мне нравилась. Ее взгляд застывает, а рука, которой она судорожно цеплялась за меня, разжимается и падает на пол с негромким стуком. Медленно поднимаюсь на ноги. Не могу оторвать глаз от распростертого на полу трупа. Волосы Кэт, всегда такие шелковистые, приглаженные и ухоженные, теперь беспорядочно рассыпались и слиплись от крови, превратившись в колтун. Пальцы скрючены, сама она замерла в изломанной, неестественной позе. Однако на ее лице написано удовлетворение, граничащее с самодовольством. Даже после смерти она остается неприлично красивой. Все как всегда. Идеальная девочка-принцесса. Вздрагиваю, когда Барнс берет меня за руку и оттаскивает от тела. Поднимаю на него глаза, словно выныривая из транса, и негромко сообщаю: - Нам придется разыграть представление. Натыкаюсь на его непонимание и спешу пояснить, параллельно утягивая мужчину в ангар: - Охрана сейчас прибудет, у нас максимум две минуты. Труп в проходе их задержит, но ненамного. Нужно сделать так, чтобы выглядело, будто я пыталась тебя остановить. Тебе всего лишь придется меня ударить так, чтобы выглядело естественно. - Нет, - Барнс отворачивается, - я не смогу. - Я не смогу сама себе нанести правдоподобные увечья за несколько секунд! - в сердцах сжимаю его руку. Мужчина поднимает на меня глаза, в которых до боли знакомый Северный Ледовитый шумит бурлящими водами. Наконец он кивает. Наклоняет голову и целует меня. - Прости заранее. - Ты не виноват, - черти трусливо поджимают хвосты. - Это я тебя заставляю. По моим расчетам у нас еще около минуты, но вламывающимся в ангар солдатам на это плевать с высокой колокольни. Барнс реагирует мгновенно - вскидывает бионику, заслоняясь от пуль. Затем разворачивается ко мне. Спектакль начинается. Самого удара не чувствую. Меня просто отшвыривает в сторону, и я отлетаю к стене, ударившись спиной. Из легких весь воздух вышибает напрочь, а тело накрывает запоздалой волной боли, я оседаю на пол. Силой воли удерживаю гаснущее сознание, чтобы увидеть, как солдаты вокруг Барнса падают под ударами. Невольно любуюсь его выверенными, отточенными движениями. Смертельный танец тренированного убийцы завораживает. Солдат уверенно расчищает себе дорогу к небольшому самолету, тому самому, на котором столько раз вылетал на задания. По пути он расправляется с нападающими, скупо, быстро, без лишних движений, даже не отстреливается, не тратя пули зря. Самолет уже совсем рядом, но на его пути встает припятствие в лице Нейтона Голда. Тот щерится, демонстрируя сколотые зубы, и выплевывает: - Куда это ты намылился, дружок? Обойдясь без ненужных слов, Барнс наносит удар левой рукой, еще в замахе успев правой достать заточку.Обманный маневр срабатывает - лезвие рассекает не успевшему уклониться Голду кожу над бровью. Барнс перекидывает нож в другую руку, не переставая наступать, оттесняет противника от самолета. Голду уже не до смеха, но, надо отдать ему должное, он все еще держится на ногах, несмотря на несколько пропущенных ударов и кровь, заливающуюся в глаза. Через некоторое время Барнсу надоедает с ним возиться; нож остается с Голдом, пригвождая его левую ладонь к полу, а Солдат захлопывает дверь кабины и заводит двигатель. Двигатель самолета ревет, ворота ангара медленно раскрываются. Слишком медленно. В отсек вламывается подкрепление. Голд, скорчившийся над покалеченной рукой, орет: - Сбить чертов самолет! Солдаты с ходу открывают огонь, но маленький самолет уже разгоняется. Шасси отрываются от земли, а Барнс идет на безумный поступок, проводя машину через крошечный проем, которого едва хватает, чтобы не снести створкой ворот кабину пилота. У него получается. Самолет превращается в стремительно чернеющую точку на горизонте, а летчики-истребители недоуменно оправдываются перед беснующимся Голдом, не понимая, почему их летательные аппараты отказываются заводиться. Незаметно ухмыляюсь себе под нос. Мы тщательно позаботились о том, чтобы все самолеты оказались выведены из строя. Голду-таки удается вытащить нож из ладони, и он бросается ко мне. - Доктор Ридли, вы меня слышите? Доктор Ридли? Санитаров сюда, срочно! - кричит он тем, кто еще в сознании и может передвигаться, и склоняется надо мной. - Держитесь, док. Удовлетворенно откидываю голову и закрываю глаза. Теперь Барнс на свободе, а все остальное не важно. Успеваю почувствовать, как меня поднимают с пола и охнуть от боли, но сознание все же шаловливо соскальзывает в подступившую темноту. *** Открываю глаза и вижу перед собой ослепляющую, болезненно-яркую белизну. Зажмуриваюсь обратно, но поздно: из-за паники легкие снова сдавливает, воздуха не хватает, и я захожусь в приступе надрывного, хриплого кашля. Кое-как продышавшись, сворачиваюсь, подтянув колени к груди, и понимаю, что я в реанимационной. Попытка сесть не оборачивается успехом, спину и живот прошивает боль. Снова скрючиваюсь и пытаюсь провести самодиагностику, осторожно проходясь пальцами по позвоночнику. Как только касаюсь места, где находятся почки, боль усиливается, вдобавок, резко поднимается тошнота, и я опустошаю желудок в услужливо подсунутый кем-то тазик. Выворачивает наизнанку до тех пор, пока не начинаю блевать желчью, да и после этого тело сотрясают неконтролируемые спазмы. Залпом проглатываю предложенный стакан воды и только после этого поднимаю глаза на сидящую рядом Селену. На ее смуглом лице читается откровенная жалость. Неудивительно, ведь в таком дерьмовом состоянии она меня еще не видела. - У вас ушиб почек, док, - сообщает она, - не утруждайтесь. Замечательно. Просто шоколадно. Меня начинает потряхивать, а во всем теле ощущается ломота - температура решает подложить мне жирную свинью. А ушиб почек - дрянь редкостная, при сильных повреждениях из постели вставать нельзя до нескольких недель, которых у меня нет. На бумажке, где был написал адрес, я приписала: "Если не прибуду через две недели, оставь дом и беги в Нью-Йорк, ищи Стива Роджерса". Так что в запасе у меня всего четырнадцать дней, по истечение которых я обязана быть в Вашингтоне, живой или мертвой. - Сильный или средней тяжести? - неразборчиво хриплю из-за саднящего горла. Селена понимает и энергично мотает головой: - Вам повезло, средней тяжести, даже ближе к легкому. Отлично. Закрываю глаза с облегчением. Значит, дней через десять буду на ногах. - Мисс Найтингейл, могу я поговорить с доктором Ридли наедине? - занавеску, отделяющую мою кровать от остальной части помещения, бесцеремонно отдергивает Голд. Селена недовольно поджимает губы, но поднимается и уступает ему место возле моей кровати. Капитан проходит, чуть прихрамывая, и садится, положив на колено перебинтованную руку. - Док, расскажите, что было в ангаре. Почему мисс Делани мертва, а вам так досталось? Как отключили системы слежения и связи? Что вообще произошло? Прочищаю глотку, неловко пытаясь приподняться. Голд бросается помогать, аккуратно подсовывая мне под спину подушку. Киваю в знак благодарности и выдаю всю ту ложь, что была продумана уже давно, с небольшими усовершенствованиями: - Кэт оказалась организатором этого всего. Она отключила слежение и камеры, провела Зимнего Солдата в ангар, а когда тот наставил на нее оружие, вызвала охрану. Но не успела. Он застрелил ее, я видела это своими глазами, а потом, когда я попыталась его остановить, отбросил меня. Остальное вы и сами видели, - слова слетают легко, естественно, словно все так и было. Безмолвно благодарю Кэт за то, что она так вовремя оказалась в том коридоре. Доверенную мне информацию о том, кем она была на самом деле, решаю оставить при себе, чувствуя, что это она рассказала мне не для того, чтобы "Гидра" узнала. Она и так слишком выручила и меня, и Барнса, и выкладывать то, что Кэт - советская шпионка, представляется самым настоящим предательством. Голд пронизывает меня испытующим взглядом, который я с легкостью выдерживаю. Он - не Барнс, смотря в глаза которому я каждый раз захлебываюсь в соленых океанских волнах. - Что ж, спасибо, док, - Голд тяжело поднимается. - Спасибо за информацию. - Не за что, - откидываюсь на подушку. Тошнота вновь противно сжимает желудок спазмом, и даже черти ведут себя вяло - им тоже не нравится мое расхристанное состояние. Чтобы сделать им еще гаже, беру тазик и еще раз использую его по прямому назначению. На следующее утро меня навещает Зола собственной персоной. Справляется о моем здоровье, задает несколько вопросов о Кэт. - Так это она во всем виновата... - потирает переносицу он. - Не ожидал, однако. Она казалась так искренне преданной нашим идеалам. Но есть и еще одна проблема, которая меня волнует. Почему Солдат так поступил? Ведь обнуление вкупе с кодами должно было на корню пресечь любые мысли о побеге или предательстве. Что же послужило катализатором? Ты не замечала за ним чего-то небычного в последнее время? - Нет, профессор, - качаю головой. - В его поведении все было как всегда, разве что после той потасовки в тренировочном центре он стал еще более молчаливым. - Очень странно, - Зола со вздохом снимает очки. - Что ж, то, когда его найдут, всего лишь вопрос времени. Выздоравливай, Нора. Видя, как он собирается уходить, окликаю: - Профессор! - и, когда он оборачивается, решаюсь на безрассудную просьбу. - Дайте пожалуйста отпуск. Вы когда-то сказали, что я могу съездить домой, но тогда мне было нечего там делать. Теперь я хочу немного отдохнуть и восстановиться. Зола некоторое время изучает меня внимательным взглядом, который, уверена, не пропускает ничего - ни кругов под глазами, ни болезненной бледности, ни огромного кровоподтека на груди, виднеющегося в разрезе больничной рубашки. В конце концов он размыкает губы и медленно говорит: - Вижу, что восстановиться тебе не помешает. Езжай. Только для начала окрепни хоть немного, иначе перелет окажется фатальным. - Спасибо, профессор, - еле выговариваю пересохшими губами. Зола добавляет: - Через десять дней после вылета ты должна будешь вернуться. Киваю и снова повторяю: "Спасибо". Как только Зола уходит, падаю на подушку, не обращая внимания на тошноту, и закрываю глаза. В голове пульсирует лишь одна мысль: "Получилось". Барнс уже должен был добраться до Вашингтона и найти дом. Интересно, в каком состоянии жилье после столь долгого запустения? Я оставила его в девятнадцать, когда связалась с "Гидрой", то есть уже семь лет прошло, даже пролетело. Семь лет я не была во внешнем мире, а за это время столько всего могло измениться, что меня пробирает дрожь. Всю войну я провела здесь, под землей, довольствуясь отчетами о происходящем, а в мире тем временем кровь лилась рекой. Да, Соединенные Штаты не так пострадали от войны, как та же Европа, но все же конец кровопролития - это начало совершенно нового мира. И я начинаю трястись от страха, что этот мир отвергнет меня. *** На ноги встать удается только через неделю соблюдения строжайшего постельного режима. К концу седьмого дня уже не могу лежать, маюсь, изнывая от безделья. Мне предлагали отдельную палату, но я предпочла остаться в той же кровати, чтобы быть поближе к месту, где происходит хоть что-то. На соседней койке обретается Голд, которого Барнс отделал куда сильнее, чем это казалось его самолюбию. Помимо пробитой насквозь ладони у него сломаны два ребра и множественные синяки отдельным бонусом. Его общество немного скрашивает тянущуюся клейкой резиной повседневность; особенно веселят меня постоянные перебранки, связанные с его упрямством, в котором он даст сто очков вперед любому ослу. Зола приходит только один раз, и мы долго разговариваем. Он даже посмеивается, слушая, как я ною о лежачем режиме. В свою очередь профессор рассказывает, как проходят эксперименты с сывороткой, которую разрабатывает Найтингейл. Оказывается, старик первым вышел из анабиоза, но ненадолго. Для улучшения эффекта после введения препарата его поместили в криокамеру. Это удивляет. Мне казалось, что криокамерами не пользовались уже давно. - Это так, - подтверждает мои слова Зола, когда делюсь с ним этой мыслью, - но было решено возобновить их работу, когда я выяснил, что заморозка способствует действию сыворотки. Наконец, после чертовой бесконечной недели, проведенной в постели, я еле-еле начинаю понемногу ходить. Невольно вспоминается, как восстанавливающийся после операции Барнс точно так же медленно вставал на ноги. Только теперь я понимаю его рвение. Двигаться самостоятельно - величайшее счастье, даже несмотря на постоянную тошноту и противную, держащуюся на отметке в тридцать семь градусов температуру. В буквальном смысле ползаю по медицинскому отсеку до тех пор, пока боль в спине не дает о себе знать пренеприятнейшим образом. Но я довольна. У меня в запасе еще целая неделя, за которую я успею если не выздороветь полностью, то хотя бы суметь твердо удерживать тело в вертикальном положении. Все получается. Снова сила воли и ослиное упрямство помогают восстановиться. Тошнота еще временами подступает к горлу, а почки побаливают, но обратно в постель я не вернусь. Вместо этого возвращаюсь в свою комнату и обдираю с календаря листы за проведенные в медотсеке дни. Их одиннадцать штук. Комкаю их и бросаю в мусорку. Отодвигаю кровать, достаю покрытый пылью чемодан и начинаю собираться, то и дело прерываясь на то, чтобы перевести дыхание от спазмов то в желудке, то в легких. Вытряхиваю ящик с одеждой, под которой лежит заветный конверт, перекладываю его содержимое в чемодан. Складываю вещи с четким чувством того, что я отрываю себя от привычного места. Отрываю жестоко, с кровью, с мясом, выкорчевываю изнутри всю привязанность к "Гидре". На секунду становится грустно. Бросать то, к чему привык, тяжело. Но сюда я больше не вернусь. Щелкаю выключателем, гася свет, и запираю дверь. В ангаре меня уже ждут. Самолет ревет заведенными двигателями, а рядом стоят двое охранников и Зола. Профессор без лишних слов снова выдает мне сигареты и отмечает: - Постарайся поменьше травиться. - Спасибо, профессор, - сглатываю вставший в горле ком и кидаю чемодан в кабину. - До свидания. Зола кивает, и ворота ангара открываются, выпуская самолет во внешний мир. За первый же час полета успеваю чуть не потерять сознание около восьми раз - с непривычки голова просто раскалывается, и знакомая тошнота никуда не спешит уходить. Охранники, сидящие напротив, очевидно посмеиваются надо мной, но мне не до них, слишком дерьмово я себя чувствую. Спустя некоторое время мне-таки удается забыться неглубоким сном, и, кажется, уже через минуту меня уже трясут за плечо со словами: - Доктор Ридли, мы приземлились. Продираю глаза. Да, чертова машина уже не в облаках, а, слава всему святому, на земле. - Спасибо, дальше я сама, - обращаюсь к охранникам, видя знакомые окрестности. Отсюда до дома пешком минут двадцать максимум. Солдаты переглядываются, медлят немного, но все же кивают. Жду, пока самолет не поднимется в воздух, и только потом пускаюсь в дорогу, подхватив чемодан. Идти приходится через лес, так как дом находится на отшибе, где пожелала его видеть моя бабка. Именно она и завещала жилье мне. Солнце заходит, так что ускоряю шаг. В лесу еще темнее, что оптимизма не добавляет, но осталось совсем чуть-чуть. И вот наконец-то утыкаюсь в забор. Сдуру я ушла левее, чем нужно было, поэтому еще немного блуждаю в потемках в поисках калитки. Дом все такой же, небольшой, из светлого кирпича, вызывающий приятные ассоциации из детства. На пороге непонятно зачем собираюсь с духом и коротко стучусь. Он открывает почти сразу, втаскивает меня внутрь и захлопывает дверь. Затем изучает меня взглядом с ног до головы. - Ты в порядке, - меня хватает только на то, чтобы выдохнуть это прежде, чем утыкаюсь лицом ему в грудь, глубоко вдыхая знакомый запах. Барнс вздрагивает, но потом медленно притягивает ближе к себе.  Закрываю глаза. Мы смогли.