Отблески

Секунды складываются в минуты, минуты - в часы, часы - в дни, дни - в недели, а те - в полтора долгих месяца, что уходят на полное восстановление организма Барнса после трансплантации мышц. За это время не меняется фактически ничего, все остается на своих местах. Серая, однообразная повседневность. Бессонные ночи, обходы раненых, большинство из которых выписались за две недели, нескончаемые дебаты с подчиненными по поводу разработок бионики, и, конечно же, ежедневные походы к Барнсу, с которого приходилось сдувать пылинки, чтобы не дай Боже в раны не попала инфекция. Его на время оставляют в покое - Зола помнит о том инциденте, когда Солдата слишком рано отправили в тренировочный центр, и сам говорит мне не спешить. "Оружие должно быть идеальным", - говорит профессор, и я с радостью соглашаюсь. Ведь каждый день продлевает отсрочку Джеймсу и уменьшает время существования Зимнего. Кэт поправляется удивительно быстро - за неделю, и снова выходит на работу, изредка донимая меня привычными придирками. Так как идея с перемирием не выгорела, всю свою еду постоянно проверяю, особенно фрукты, в которые довольно легко впрыснуть яд. Единственным утешением становится то, что очень часто замечаю, как она с точно таким же подозрением нюхает пищу. Барнс встает на ноги понемногу, сначала с плотно сжатыми зубами и моим плечом в качестве опоры, затем уже с легкостью, только иногда морщась от неприятных ощущений. Глядя на него, не устаю поражаться, насколько сильный этот человек - несмотря на все, через что он успел пройти, он держится, даже понимая, что находится в стане врага и что я ему далеко не друг. И каждый раз, когда он зовет меня привычно-коротким "Док", черти с издевательским воем проходятся когтями по ребрам, раздирая изнутри. К белым таблеткам я все это время не притрагиваюсь, хотя все чаще беру в руки пузырек и перекатываю его в ладонях, чувствуя неподатливый холод стекла. Видя, что Барнса временно оставили в покое, я расслабляюсь, позволяю себе думать, что, пока в Зимнем Солдате нет надобности, он в безопасности. Поэтому сообщение Золы о том, что с завтрашнего дня с Барнсом будет работать "специальный человек", бьет больнее, чем ожидалось, неожиданно, будто гром в ясный день. Ситуация ухудшается еще и от того, что я прекрасно знаю, что это за "специальный человек". Это мозгоправ, который сначала словами, а затем, если по-хорошему не получится, психотропными веществами будет вдалбливать Барнсу простую мысль: все, что делает "Гидра" - правильно. Правильно убивать ради нее, правильно беспрекословно подчиняться приказам, несмотря на их возможную абсурдность. Ведь совершенное оружие не думает и не задает вопросов. За неимением возможности воспрепятствовать этому, полдня мечусь по всему штабу, а затем, слегка успокоив вновь расшатавшиеся нервы, иду в стороны все той же пресловутой седьмой палаты, где, за временным неимением альтернативы все еще обитает Солдат. Насколько понимаю, с завтрашнего дня его место жительства изменится. Что ж, по крайней мере мне не придется больше чертыхаться себе под нос, вводя дурацкий код. С недавнего времени Барнс стал слегка более жизнерадостным и оптимистичным. Похоже, одного обнуления тут мало. Да и Зола явно его недооценил. Прежняя натура Баки пробивалась наружу с каждым днем, несмотря на полное отсутствие воспоминаний о прошлой жизни. Хотя временами он морщил лоб, напряженно пытаясь что-то вспомнить, а я каждый раз безмолвно молилась, чтобы наружу не вспыли эпизоды, связанные с Капитаном Америка. Однако их, судя по всему, уничтожили в первую очередь. И, как бы я не ненавидела себя за это, эта мысль приносит облегчение. Погруженная в свои мысли, даже не замечаю, как пальцы на автомате нажимают на четыре нужные цифры, и дверь с легким жужжанием открывается. Барнс стоит у стены, возле которой ранее помещалась кровать, сейчас сдвинутая в другой угол палаты. Бионика что-то чертит на оштукатуренной поверхности там, где обычно находится спинка кровати. По всей видимости, мой визит становится неожиданностью, потому что мужчина резко прерывает свое занятие и поворачивается ко мне, спиной заслоняя линии на стене. Никакого желания лезть в его личное дело у меня нет, поэтому просто прошу его поставить казенную мебель на место. Чтобы это сделать, Барнсу приходится отойти, и тогда я вижу, что именно он чертил на штукатурке. Серую поверхность покрывает один-единственный орнамент, повторенный множество раз - несколько вертикальных линий, перечеркнутых горизонтальной чертой. Дни. Он считает дни. Укол в сердце намного более болезненный, нежели ожидалось. За пару секунд успеваю бегло оглядеть эти линии и ужасаюсь - их намного больше, чем мне казалось. Время летит чересчур быстро. Спинка кровати с легким скрипом возвращается на место, и я, с трудом вырвав сознание из оцепенения, даю Барнсу знак сесть, стараясь не обращать внимания на то, что черти выпускают когти, впиваются в сердце. Игнорирую противный неудобный стул, присаживаюсь на край кровати и скрещиваю пальцы, глядя куда-то в пол. Барнс сидит рядом и выжидающе, чуть исподлобья смотри на меня. Неожиданно до меня доходит, какую глупость я все-таки совершаю. Собираюсь внушить главному оружию "Гидры", что убивать во имя той же пресловутой "Гидры" плохо. Мысли шустро разбегаются во все стороны, а нужные слова никак не приходят на ум. Проходит четыре долгих вдоха, прежде чем я решаюсь заговорить. - Слушай и запоминай. Через пару часов к тебе в палату придет специальный человек, который захочет поговорить. Выслушай и воспринимай все, что тебе скажут, более чем серьезно, - говорю отрывисто, пытаюсь подобрать слова. Это было бы смешно, если б не было так грустно, вот уж правда. - Несмотря на то, что могут попросить оставить весь разговор "между вами", расскажешь мне суть попозже. И помни, - поднимаю глаза и сталкиваюсь с ледяной мощью океана, - не все, в чем тебя убеждают, правда. Горячая сухая ладонь накрывает мою, холодную и потную, быстрее, чем успеваю ее отдернуть. - Так помоги мне распознать ложь. "Как бы я хотела это сделать". - Я постараюсь, - все, что могу из себя выдавить. Внутри черти беснуются, требуют, чтобы я излила душу, рассказала Барнсу все и позволила ледяным пальцам бионики впиться себе в горло, выжать воздух и отбросить, как сломанную куклу. Соблазн открыть правду слишком велик; я быстро отдергиваю руку, вскакиваю и, резко кивнув на прощание, выбегаю из палаты. Снаружи прислоняюсь к стене, слушаю, как кровь шумит в ушах. Как же виртуозно я вырыла эту яму для самой себя. У себя в комнате сижу, глядя на стрелку часов, которая попеременно движется то слишком быстро, то чересчур медленно, и грею замерзающие руки об чашку горячего чая. В штабе температура почти всегда одинаковая, из-за положения здания тут поддерживают постоянный уровень тепла в двадцать два градуса по Цельсию. В отдельных отсеках бывает холоднее, но в жилых и рабочих помещениях шкала градусника никогда не падает ниже заведенной нормы. Но мне все равно холодно, я постоянно мерзну. И руки у меня, особенно кончики пальцев, всегда ледяные. Окончательно замерзнув, все-таки неохотно слезаю со стула, беру с кровати одеяло, заворачиваюсь в него и снова смотрю на часы. По плану Золы мозгоправ должен был беседовать с Барнсом на протяжении двух часов. О чем можно говорить так долго? Хотя, если я хоть немного знаю своего учителя, об идеалах "Гидры" он способен говорить сколько угодно. Другое дело - что должна буду сказать ему я? Поплотнее запахиваюсь в белое одеяло и задумчиво кусаю кончик наволочки. О чем я думала вообще? Зачем я это делаю? Почему, уже целую вечность проработав в "Гидре" чувствую необходимость воспрепятствовать ее действиям именно сейчас? Ответ напрашивается сам собой, он прост и до зубного скрежета очевиден, но я все еще отказываюсь его признавать. В данный момент он сидит в седьмой палате и сверлит взглядом направленного туда психолога, который виртуозно втолковывает ему, почему убивать людей, ненужных "Гидре", хорошо. Закрываю глаза и с головой накрываюсь одеялом. Черт бы побрал это все. Я в дерьме. Одна часть сознания вопит, чтобы я прекратила впутываться во все это и ставить под угрозу все то, чего добилась за пять лет работы. "Как же твои проекты, разработки? - спрашивает она. - Ты ведь в действительности помогаешь людям, делаешь то, чего хотела всю жизнь!". А вторая же просто и довольно подло выуживает из памяти взгляд серых, словно океанские волны, глаз, и тут же все доводы первой обращаются в прах. Неважно, угодно это Золе или нет, но я приложу все силы, чтобы Барнс не превратился в бездушную машину для убийств. Профессор просил, чтобы во время беседы Солдата и психолога их никто не беспокоил. И я вправду не собираюсь туда идти. Мне надо к Селене, узнать, не поступало ли от Золы каких-либо указаний касательно Зимнего Солдата и модификации бионики. Найтингейл находится там, где и ожидалось - в лаборатории. Она стоит у стола, увлеченно смешивая какие-то жидкости в пробирках. Тут же обретается и Кэт, сразу обжегшая меня презрительным взглядом. Молча парирую, не менее холодно. К счастью, Селена оборачивается и, сверкнув белозубой улыбкой, оттесняет Кэти округлым бедром. Ее янтарно-карие глаза лучатся, в них читается радость, при виде меня сменяющаяся беспокойством. - Док, все в порядке? - спрашивает она. - Вроде да, - даже не реагирую, когда Кэт язвительно фыркает на другом конце помещения. Селена с сомнением смотрит на меня и высказывается: - Ну, тогда хорошо. А то вы немного... Того, - она поднимает руку и показывает на волосы. Запоздало спохватываюсь и безуспешно пытаюсь пригладить непослушные пряди. Разумеется, они не собираются подчиняться, поэтому просто машу на них рукой. Плевать, потом приведу прическу в порядок. - Селена, я хотела тебя спросить, не получала ли ты случайно от профессора никаких указаний насчет проекта? - быстро спрашиваю, не давая девушке возможности подметить еще какой-нибудь очевидный минус моей внешности. Та на секунду задумывается, но почти сразу качает головой. - Нет, док, ничего такого не было. Да и не стал бы профессор информировать сначала кого-нибудь из нас, а только потом вас. Машинально скашиваю глаза в сторону Кэт и думаю: "Конечно. Не стал бы". - Тогда над чем ты работаешь? - киваю в сторону пробирок, которые Селена отложила, когда я пришла. Лицо Найтингейл расцветает. - Это другой проект, даже не проект, а всего лишь эксперимент. Профессор Зола поручил мне и Норберту разрабатывать тот препарат, про который он уже упоминал несколько раз на собраниях - сыворотка, погружающая человека в анабиоз. Помните? Она приостанавливает все жизненные процессы в организме и делает состояние подопытного похожей на кому. К тому же, - самодовольно ухмыльнулась Селена, - ее фактически невозможно обнаружить. Нужен специальный реагент, который есть только у нас. Хотите посмотреть? - не дожидаясь ответа, девушка тянет меня к столу, за которым работала, и дает возможность полюбоваться на четырех белых мышей в клетке. Две из них, похоже, спят, а еще две сосредоточенно грызут корку черного хлеба. Увидев корку, я поднимаю брови. Найтингейл виновато шепчет: - Я знаю, что им полагается специальный витаминный корм, но что может быть лучше обычного хлеба? По личному опыту говорю, у меня хомяк раньше жил, так такой здоровенный был!.. Вот, смотрите, - она набирает в пипетку несколько капель жидкости из одной из тех пробирок, которые я приметила сразу, как только вошла в лабораторию. Затем Селена цепко хватает одну из мышей. Животное пищит, широко разевая рот, чем и пользуется девушка - она вливает в раскрытую пасть мыши немного препарата. - Так, теперь надо подождать немного, - поясняет Найтингейл, все еще держа мышку в ладони. Киваю. Спустя пару минут грызун успокаивается, перестает вырываться, а еще через некоторое время сворачивается в клубок и засыпает. Селена осторожно опускает мышь в клетку к сородичам, закрывает ее и, стянув перчатки, начинает рассказывать: - Вот эти, - она показывает на двух спящих мышей, - находятся в состоянии анабиоза уже неделю, но, судя по повышению активности мозговых импульсов, скоро из него выйдут. К сожалению, я никак не могу растянуть срок действия препарата на более долгий срок, но все-таки пытаюсь это сделать, - она вздыхает и потирает лоб. - Селена, это все равно потрясающе, - искренне говорю, кладя руку ей на плечо и слыша, как Кэт фыркает себе под нос. - Спасибо, док, - улыбается та. - Вот бы еще получить дополнительный материал для исследований, а то мыши мышами, но хочется и на других подопытных проверить. Машинально киваю, чувствуя, как деревенеет спина. Слово "материал" снова режет слух - болезненное напоминание о собственном цинизме, то, что я могла спокойно сказать еще пару месяцев назад. Словно со стороны слышу свой голос: - Если очень хочется, я могу спросить профессора насчет новой партии. - Правда? - не верит своим ушам девушка, - Это было бы огромной услугой с вашей стороны, док! Спасибо! Она пританцовывает на месте и чуть ли не бросается мне на шею от радости. Слегка утихомирив ее, наскоро прощаюсь и покидаю лабораторию. Что же я опять наделала-то?.. Не успевшую начаться мысль прерывает красный, как рак, стажер Роберт. В руках он мнет конверт и переминается с ноги на ногу, явно не зная, что делать. При виде меня следы мучительных раздумий исчезают с его лица, и он торопливо восклицает: - Доктор Ридли, постойте! Вы не могли бы передать мисс Делани... Черт, еще этого не хватало. Если в конверте сибирская язва, то с удовольствием передам. Все остальное не относится к моей компетенции. Обрываю словесный поток Роберта резким взмахом руки. - Если мисс Делани тебе так нравится, то наберись уже наконец смелости и передай ей все сам! Разворачиваюсь и ухожу, оставив ошарашенного стажера в одиночестве. Мельком бросив взгляд на часы, успеваю удивиться - оказывается, отведенное для беседы Барнса с психотерапевтом время уже прошло. В который раз убеждаюсь, что стрелки часов неким магическим образом перемещаются быстрее, когда ты занят делом. По дороге вспоминаю, что еще на прошлой неделе уговорила уборщицу дать мне копию своего универсального для всех палат медицинского отсека ключа и делаю небольшой крюк, чтобы забрать его из комнаты. Останавливаюсь только у дверей седьмой палаты. Ощущаю, что слегка запыхалась от быстрой ходьбы туда-сюда, и несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю. Затем пробую свое приобретение. Магнитная карточка заставляет замок пискнуть и впустить меня. Барнс сидит на кровати, положив голову на сцепленные в замок руки. - Я вконец запутался, - глухо говорит он, не поднимая глаз. - Какая-то часть меня твердит, что я должен подчиниться, принять все то, что мне внушали, но другая часть кричит, что нужно сопротивляться, не поддаваться на уговоры, что все то, что происходит - неправильно. На секунду желание завопить, что вторая часть права, захлестывает с головой, а в следующий момент оно уже подавлено. Я сажусь рядом и прошу: - Расскажи, что тебе говорили. Он пускается в рассказ. В принципе, ничего нового для себя я не открываю. Все тот же фанатичный бред, который весь центр "Гидры" постоянно слышит на еженедельных собраниях. Что убийство во имя высших целей по очищению Земли от неугодных - вовсе не преступление, а благодеяние, что единственные идеалы - это те, что мы слышим здесь, что отступление от наших целей - предательство и карается смертью. Хотя на моем веку здесь ничего подобного не было, только несколько раз сообщали, что некоторые агенты, которые не смогли справиться со своим заданием, оканчивали жизнь самоубийством. Таких людей объявляли героями. В центральном отсеке даже был стенд с их фотографиями. Самым ужасным является то, что многие из тех, кого я знаю здесь, были бы совсем не против попасть на этот стенд и получить звание героя посмертно. Закончив рассказ, Барнс-таки поднимает голову и смотрит на меня. В серых глазах плещется смущение. Я его понимаю. Как, черт подери, помочь ему? - Спокойно, - говорю, не зная даже точно, к кому обращаюсь. - Теперь послушай меня. Ты не обязан воспринимать весь этот фанатизм и следовать ему, но подчиняться придется. По крайней мере, какое-то время. Тебя очень скоро могут отправить на первое задание, тебе придется его выполнить. Но это не навсегда, мы что-нибудь придумаем, я обещаю. Кажется, последнего не стоило говорить, но благодарность в его глазах за это "мы" убеждает в обратном. - А вот вопрос: почему ты помогаешь мне? Этот вопрос вводит меня в ступор. И едва не заставляет рассмеяться. Сколько раз я задавала его самой себе и сколько раз не находила ответа, не счесть. Хотя, кажется, я знаю ответ. - Я перед тобой в долгу. Правда впервые за долгое время не режет сердце. Да и Барнс, кажется, понимает. Понимает и принимает, что не менее важно для меня. - Говоришь, в долгу? - он хмыкает и качает головой. Отвожу взгляд. Это ощущение беспомощности отвратительно, я всегда его ненавидела. "Я бы хотела помочь. Я бы хотела сказать всю правду. Я бы хотела вернуть тебе твою прежнюю жизнь. Я бы хотела склеить, собрать по частям все то, что сломала своими руками и исправить свои ошибки. Я бы хотела понять, каково это - жить нормальной жизнью. Но, черт бы все это побрал, я не могу".