"З" значит "зубы"

Джоди мне никогда не нравилась. Острая на язык и тяжелая на руку, с грубоватым чувством юмора, прокуренным дребезжащим голосом, вечно в каких-то мешковатых тряпках грязно-зеленого цвета, она как будто отчаянно желала не нравиться: без конца хамила, гадко подкалывала, словно нарочно отплясывая на самых сокровенных мозолях своей жертвы. Она умела испоганить настроение в тот самый момент, когда этого меньше всего ждешь, когда ты только-только вылез из палатки, потягиваясь, зевая, гадая, что день грядущий тебе готовит — и вдруг наталкиваясь на её колючий, презрительный взгляд. Джоди всегда вставала раньше всех. Джоди не нравилась никому. Но тот мир, к которому мы привыкли — мир, в котором тех, кто тебе не нравился, можно было просто-напросто вычеркнуть из друзей в Фейсбуке — остался далеко позади. Нам пришлось научиться мириться со многими вещами, одной из которых стала необходимость терпеть сварливого и одновременно незаменимого члена крохотной группы, нашего единственного водителя. К слову, Джо, прекрасно осознавая свою необходимость, никогда не переступала некой черты, которая позволила бы нам обидеться всерьез и пойти пешком, оставив её жить или умирать на свое усмотрение. Мы Джоди тоже определенно не нравились, но, похоже, зачатками своего реднековатого (Реднек – от англ. «redneck» - вроде нашего колхозника) умишка она соображала, что без нас ей придется худо. В конце концов, каждый член группы был в чем-то незаменимым. К чему это я? А вот к чему: даже если бы я ненавидела Джодели Карвас лютой ненавистью, я бы уважать себя перестала, если бы окликнула ее тогда. Надеюсь, что остальные считают также. Становилось все холоднее, но перебираться в город мы пока не решались. Редкие вылазки показывали, что дела там обстоят хуже некуда: толпы ходячих, несмотря на голод и полное отсутствие выживших, и не думали убираться. Нет, вместо этого они бродили по заброшенным паркам и площадям, стучались в заколоченные окна, перебирались через перегородившие дорогу автомобили и все выли, выли, выли; было похоже на тоскливый гул нескончаемого ветра. Магда предсказывала, что к зиме этот «ветер» стихнет, трупы превратятся в ледышки и можно будет спокойно вернуться в город, только я боюсь, что к тому моменту мы сами превратимся в сосульки. Словом, на общем совете было решено держаться подальше от города хотя бы до конца августа. Мы разбили небольшой лагерь в трех часах езды от окраины и ждали непонятно чего. И нас мучило тоскливое безделье. Фургон, под завязочку набитый консервами, стоял во дворе небольшого домика в лесной чаще; Ханс предложил заняться колкой дров и сбором припасов, чтобы не пополнить ряды вечно голодных через полгода, но необходимость сидеть на одном месте просто убивала. Непривычные к слаженной работе, мы брались то за одно, то за другое, больше занятые своими мыслями, чем желанием как-нибудь выжить, и ничего-то у нас не спорилось. Единственной отдушиной оставались вечерние посиделки у камина: да-да, у нас был самый настоящий камин, благо все тот же Ханс обнаружил в себе таланты трубочиста. Мы садились тесным кружком, протянув озябшие ступни к решетке и рискуя подпалить носки, и просто болтали обо всем на свете. Кто-то строил несбыточные планы по поиску остальных выживших, кто-то сетовал на отсутствие юмористических передач, кто-то травил по десятому разу все те же страшные истории. Мы говорили, говорили и говорили, пока язык не начинал заплетаться. Я думаю, всем хотелось провести какую-то черту, отделявшую нас от ходячих: мы застряли и они застряли, мы хотим есть и они хотят есть, мы тоскливо ждем у моря погоды — и они, представьте, тоже. В чем тогда разница? В том, что у них нет камина. В гостиной было темно; из-за игры света и тени лица у нас всех были жуткие, по стенам плясали пятна и отблески. Магдалина всегда распускала свою толстую огненную косу и драла ее щеткой, Ханс смолил самокрутку, и всем было если не хорошо, то чуточку лучше, чем обычно. И Джоди — нет, она не становилась приветливее, но я готова поклясться, что ей тоже нравились эти моменты. А иногда разговор заходил о родственниках, и тут, вы не поверите, она становилась звездой вечера. — Покажи фотку-то, - лениво говорил Ханс и протягивал руку. Почему-то получилось так, что ни один из нас не сумел захватить ни одной фотографии родителей, сестер, братьев, парня или девушки. У всех оказались на то веские причины: кто-то очнулся в больнице в самый разгар веселья, кто-то выпрыгнул из окна спальни в одной пижаме. Я ехала в автобусе на работу; когда разрядился телефон, исчезли последние изображения, которые я теперь упорно пытаюсь удержать в памяти. А вот Джоди повезло. У неё в бумажнике, который она хранит в одном из своих бесчисленных карманов, есть фотография младшей сестры. Мы передаем её по кругу. Незаметно гладим пальцами глянцевую бумагу. — Это Саманта Карвас-младшая, - монотонно объясняет Джоди своим хриплым голосом. — За год до всего этого я уехала в колледж и теперь понятия не имею, где она обретается. — Вернуться не хочешь? – спрашивает Ханс, возвращая картонку. — Хочу, - помедлив, отвечает Джоди, и мне кажется, что в ее голоси проскакивает какая-то интонация. — Вот возьму завтра фургон, сделаю вам ручкой и рвану туда. Что тогда станете поделывать, хуманитарии? Кто-то фыркает. Есть же люди, которым всегда все надо испортить. — Они могли и выжить, - вдруг добавляет она. – У нас там хороший такой укрепленный домик на окраине, в подвале генератор и припасы. Может, сидят они там с дядей и меня дожидаются, - она говорит язвительно и насмешливо, она сама себе не верит и сама над собой смеется. У Саманты Карвас короткие светлые волосы, хитрая улыбка и самые синие глаза, какие только я видела в жизни. Сейчас она наша общая младшая сестра. И каждый полжизни отдал бы — по крайней мере, сейчас — чтобы иметь право сказать «мне есть, куда вернуться». За этот маяк на крохотной картонке. — Да, хочу вернуться. И вернусь. Когда-нибудь, - отрезает Джоди и идет спать первой. А как иначе ей завтра встать раньше всех?.. Лекарства на дереве не вырастишь. То есть Магда говорит, что умеет, но я ей не верю. Иногда приходится идти в аптеку. Не в первый и не в последний раз мы туда идем; поломав голову над картой, я все-таки нашла оптимальнейший маршрут, позволявших нам без лишнего шума подобраться к черному ходу. Ханс взял с собой меня – как составительницу этого маршрута, Элину — как единственную медсестру в группе и Джоди. В дороге я задремала — сказывалась усталость последних дней, да и глядеть в окнах было особо не на что — а когда открыла глаза, то уже слышала многоголосый протяжный вой. На меня выразительно смотрел Ханс, прижимая палец к губам. — Пошли, - шепнула я и выскользнула из машины. Пригибаясь, засеменила к переулку, остальные — следом. До нас тут основательно поработали мародеры: особенно пострадали полки с антибиотиками и теми веществами, из которых можно было изготовить что-нибудь психоделическое. Но Элина прокралась к подсобке, боязливо оглядываясь на стеклянную дверь главного входа. Я последовала за ней, оставив Джо и Ханса в главном зале поедать витаминки. Темнота обступила нас; я толкнула Элли в бок, протягивая ей второй фонарик. Она благодарно кивнула. — Про бинты не забудь, - подсказала я ей, а сама стала изучать схему эвакуации на стене, прикидывая, какие тут есть помещения. Вой все не шел из головы, он действовал на нервы, бесил до зубовного скрежета, поэтому я не сразу обернулась, когда Элина окликнула меня. Негромко, не испуганно, а скорее недоуменно. — Шарлотта, погляди, - и зашуршала какими-то пакетами в своем углу. Я двинулась туда, осторожно переступая через мешки и ящики. Элин протягивала мне какую-то коробочку — в полутьме не разобрать, что это была за коробочка, но я видела на её пухлой физиономии Элли растерянную улыбку. Это было средство от насморка. Видно, наша штатная медсестра решила, что зима принесет с собой бесконечные простуды и потому нам жизненно необходимо сосудосуживающее. Поднеся к глазам коробочку и близоруко сощурившись, я вдруг увидела хитрющую улыбку Саманты Карвас. Вой в ушах на мгновение стих. — Здесь еще есть, - зашептала Элли, показывая мне ящик, доверху набитый этими коробочками и хихикая. — Не думаю, что её сестра снималась в рекламе. А тебе не казалось странным, что у Саманты светлые волосы, а Джо — брюнетка?.. — Тихо, - сказала я. И она затихла. Ходячие все выли снаружи, а я все стояла и думала. О гадкой, вредной, противной Джодели. О Саманте. О фотографиях. О ночном шторме, многоголосом ветре и о маяках. О том, что сосудосуживающее этой марки в нашей группе никогда не появится.