Сон наяву

Бежать, задыхаясь, до боли колкой, невыносимой боли в боку. Бежать из поместья, где вспыхивают огни, и воины в бурых ото ржавчины кольчугах играючи режут караул, а вечно смешливая кучерявая служанка стоит, копьем пригвожденная к стене, вцепившись закостеневшими руками в полированное древко. Плащ хлопает за спиной, спальная рубашка легкая, белая – яркий флаг в ночи – путается в ногах, мешается. Позади истаяла в густых тенях изысканная башенка молельни, и каменная ограда высокая и монолитная скакнула из темноты. Такую просто не преодолеть, но Нириса перепрыгнула, перелетела почти, едва не оставив на стене свой плащ. В городе можно найти спасение, в казарме, в мэрии, в ратуше, но и там хаотично вспыхивают огни, слышатся страшные крики. Переулок, один, второй, пружинит под ногами деревянный настил, чавкает грязь, узкий проход к центральным улицам между двумя домами, а там… смерть. — Опять уснули за шитьем? Это недостойное поведение для принцессы! Нириса вздрогнула, затейливо извинилась и подняла оброненную иглу. Сердце колотилось безумно, застряв где-то в горле, во рту пересохло как после долгого бега, но строгая наставница ни за что не позволит прервать урок. Девушка украдкой вздохнула, заправив пышный локон за ушко, и взялась за шитье. Белые лебеди поплыли по лазурной глади, выгнув гордые шеи. Ей бы вообще разучиться спать, но лишь солнце нырнет за горизонт, обдав небо алыми закатными брызгами, безжалостный кошмар вернется, ведь воспитанной девице надо ложиться в постель. Как ни тяни, снимая повседневное платье, как долго ни води гребнем по волосам – гасильник прибьет пламя свечей, старая нянька сухо пожелает спокойной ночи, и вползет в комнату ужас, едва закроет служанка двери, едва усталость смежит свинцовые веки. Дрожать от пристального взгляда, всем телом сотрясаться, чувствовать, как предательски перекручивается что-то в животе, и к горлу подступает тошнота. Вжиматься в осклизлый камень стены в замусоренном закоулке, зыркать судорожно по сторонам, искать выход и не находить, молчать, ибо город тонет в криках, в призывах о помощи, в тяжелом лязге железа, в чаду пожаров, стремительно разбегающихся по крышам, молиться искренне с ярой верою, со всей душой и плакать безмолвно, слез иначе как солью на губах не ощущая. Воин напротив стоит недвижимо, опустив тяжелую длань на ее хрупкое плечо. Его короткий меч, отведенный в сторону, готовый к выпаду, блестит темной кровью лишенных этой ночью жизни. Его кольчуга тошнотворно пахнет железом, он весь пахнет железом и смертью. Лицо, не различимое во тьме, белеет смазанным пятном, обрамленным грязной канвой длинных волос. В эту секунду все замирает, останавливается, как меч воина, застывший в замахе, и Нириса молится о быстрой смерти от этого хищного меча. — Госпожа Нириса, доброго утра! — ночной кошмар дрогнул, разлетелся сотней серых осколков и выскользнул в распахнутое окно. — Госпожа Аерия не велела вам подавать завтрак в постель, извольте спуститься в трапезную. Нириса дрожащими руками откинула одеяло, ночнушка пропиталась потом, простынь сбилась, комком собравшись в ногах. Встать совсем не осталось сил. Три месяца назад приснился ей первый сон, такой блеклый, неразборчивый, почти не пугающий. С той ночи кошмары больше не оставляли ее. Вчера Нириса бросилась на незнакомца, и тот вонзил свой клинок ей в живот. Мгновенно, нестерпимо болезненно с мерзким чавканьем, словно и не человека проткнул меч, а бурдюк с водой. Сегодня Бог миловал, она смогла почти добраться до центральной улицы, но после завтрака, танцев, уроков шитья, обеденной и вечерней трапезы, ночь поглотит солнце и ничто не спасет принцессу от изматывающей гонки, всегда оканчивающейся гибелью. Королевский доктор, почтеннейший Фирон из старинного рода Лусс рекомендовал принцессе отдых от дворцовой суеты, но в глуши, в поместье, расположенном вплотную к маленькому, но процветающему портовому городку, сделалось только хуже. Кошмары, размытые и не ясные, обрели плоть. Именно этот сад являлся ей во сне, этот город, но Нириса испугалась вновь беспокоить кого-то своими историями. Двор и так шептался о том, что принцесса не в себе. Нириса мало гуляла, почти не ела, худела, бледнела и умирала каждую ночь, а иногда и днем, если за шитьем или книгой заставал ее сон. От стрелы, пущенной в спину. От меча, разрывающего горло. От копья, пронзающего живот. Забиралась на крышу поместья, спасаясь от обезумевших в своей жестокости воинов, прыгала с этой крыши, сознательно выбрав быструю смерть, разбивалась о каменную мощенку двора. День пролетел незаметно, быстро, так, словно его и не было. Нириса омыла лицо и неспешно прошлась узорчатым гребнем по пепельным волосам. Были светлые, стали седые. Седые в семнадцать лет. Гребень отложен, свечи задуты. Не спать, не спать, ведь сон вернется. Продолжится с того мига, на котором был прерван. Мужчина разглядывает ее пару секунд, затем рука его стремительно распахивает плащ и небрежно проходится по девичьим округлостям. Нириса замирает, сильнее вжимаясь в стену. Она знает, что последует за этим, знает очень хорошо и куда больше, чем положено знать принцессе, она испытывала это на себе уже не раз. Соленые слезы душат, мешая дышать, а девушка беззвучно молит небо о быстрой смерти. — Девица, — сипло выдыхает воин. — Откуда ты? — С улицы мастеров, — нижняя челюсть прыгает, так что зубы лязгают. Воин отступает на шаг. Смерть и боль отступают вместе с ним. — Спрячься где-нибудь, — бросает небрежно через плечо и покидает переулок. Нириса прижимается затылком к холодной стене и вновь учится дышать. Смрад уличных помоев назойливо вторгается в легкие, но девушка этого уже не чувствует. Надо двигаться дальше, найти в себе сил и спрятаться, переждать, пережить этот ужас. В переулок с лязганьем и бранью вваливается толпа. Нирисе кажется, что тут не меньше десятка, но мужчин всего трое. В темноте они не сразу ее замечают. Бежать, бежать, сбросив мешающий плащ под ноги преследователям. Она не успевает. Принцесса давно выучила, что воина не перегнать, но все равно при случае пытается. — Какая пташка! Этому кошмару не будет конца, холодный шершавый камень стены царапает щеку, хрустит в горловине ночное платье и тряпкой опадает к ногам. Чужие пальцы, жесткие и шершавые, как неошкуренные палки, проникают в тело, раздвигают, растягивают, причиняют боль. — Небось дочурка чья-то, не оприходованная еще и вся гладенькая такая! — голос сверлит, врывается в сознание сквозь серую пелену отрешенности, символ бесконечного унижения и муки. — Вот холера! Пошел прочь, я первый! — злой бесчеловечный рык. Этим людям пошел бы какой-нибудь другой язык, иное наречие, грязное и тяжелое, как селевой поток, обрушившийся с гор. Нириса дышит ртом, так вонь нечистот и немытых тел чувствуется меньше; давит в себе отчаянный крик, знает — никто не придет на помощь; срывает ногти, ожесточенно скребя пальцами стену, пока пыхтящие от удовольствия солдаты неведомой армии по очереди справляют свою нужду, пользуя принцессу, как последнюю портовую шлюху. Губу до крови закусывает, отчаянно думая: «Разбудите!», но сон все больше похож на реальность: горяча омерзительна влага, стекающая по ногам, боль такая, будто на кол насаживают, холодное полотно кольчуги от каждого резкого толчка сильнее царапает нежную кожу бедер, а пытка длится и длится целую проклятую вечность. — Доброе утро, госпожа… Задыхаясь от слез, Нириса упала с кровати, и перепуганная служанка, подобрав подол, с причитаниями и оханьем побежала за лекарем. Только лекарь принцессе был не нужен, лекарь заставит выпить отвара, от которого неминуемо начнет клонить в сон, в тот сон, где в грязи переулка лежит ее обнаженное и поруганное тело, алое от крови, фонтаном брызжущей из перерезанного горла. Умереть и вновь очнуться в спальне от страшного грохота, путая сон и явь. Нириса, дрожа, утерла слезы и, шатаясь, дошла до двери. Закрыться, чтобы чертов лекарь не поил ее своими тошнотворными зельями. Не успела. — Госпожу вновь мучают кошмары? — лекарь вплыл, чинно поглаживая реденькие жиблые усики. Эта его привычка Нирисе казалась отвратительной, но никак нельзя было показать свое истинное отношение, нельзя показать ужас, выедающий ее изнутри уже как три месяца. Куда только прятать глаза, красные от непролитых слез, со зрачками неправдоподобно огромными. — Доброе утро, почтенный, — Нириса приветливо кивнула, выше подтягивая одеяло. — Нянечка зря наделала такого шума. На меня упал мотылек, и я изволила напугаться. Но за ваш славный чай буду премного благодарна. Вы готовите отменный чай! Принцесса могла бы поклясться, что лекарь смотрит на нее таким же взглядом, что и солдаты, не задумываясь заворачивающие девицам подол на голову. После такого взгляда хочется помыться. Вежливо выпроводив мужчину вон, Нириса выскользнула из кровати и встала перед зеркалом. Худа, последнее время даже излишне, бледна болезненно, мраморно белые щеки просвечивает тонкая паутинка синих вен, глаза запавшие, лихорадочно блестящие, с покрасневшими белками, а волосы, как у древней старухи от седины пепельно-сивые. Что в ней так нравится мужчинам? Нравится мужчинам! От злой и лживой этой мысли сам собой искривился рот. Воинам, захватчикам, монстрам, им все равно кого насиловать и мучить. Дородную ли кухарку, молодую служанку или… страшненькую принцессу. Никакой существенной разницы нет между служанкой и благородной девицей, брошенной умирать в склизком помойном закоулке. Все назойливее и желаннее была настоящая, окончательная смерть. Доводы разума, любовь к отцу, все меркло перед сумасшедшей жаждой прекратить каждодневные муки. «Сохрани мою душу, Бог Богов, силой и терпением одари, убереги от боли, от страдания, прими на широкую длань, широкой дланью накрой, дитя глупое заплутавшее обогрей», — «девичья» молитва корежила рот, хрипло срываясь с растрескавшихся губ. Сохрани да убереги, на молитвы бесплодные сил уж не было. Отец чаял выдать ее замуж за Василиса II, короля Аринарского, но союз между державами откладывался уже не первый год, а с ним откладывалась и свадьба. Нириса сначала надеялась, что брак все же состоится, и рядом с молодым да красивым супругом перестанут мучить ее сны, но сейчас принцесса понимала с ужасом, что делить ложе с любым мужчиной теперь самый страшный ее кошмар. Лекарь принес чай, при первой же возможности отправленный в ночной горшок. Служанки причесали волосы, вплели ленты и затянули корсет. Расцвел за окном яркий, умытый мелким дождем, теплый осенний день. Нириса учила географию в беседке, пела в бальном зале, украдкой с ожесточением царапая пол каблуком. В объятья ночи девушка прыгнула с отчаянной решимостью самоубийцы, заснув, едва голова ее коснулась подушки. Страшный треск и грохот. Этот звук будит ее уже, кажется, тысячный раз. То ли двери внизу выламывают, то ли мир обрушается в бездну. Нириса подскакивает, спешно надевает туфельки, набрасывает плащ. Первый раз, нерасторопная спросонок, она делала все медленно и была настигнута в коридоре воином в полном доспехе. Край кирасы порвал ей спину, когда латник, ухватив принцессу за волосы, развернул ее к себе задницей и насадил на член. Второй раз она бежала быстрее. На третий догадалась обуться. На четвертый - накинуть темный, неброский плащ. Беда только, искала его так долго, что вновь столкнулась с тем же латником, но в неразберихе была зарублена мечом. В пятый раз плащ нашелся сразу, девушка уже знала, где он висит, и мимо рыцаря удалось проскочить. Нириса помнит каждую свою ошибку, каждую смерть, точно знает, где лежат тела мертвых гвардейцев и прислуги. Совсем молодой паренек, выходец из деревни, талантливый к ратному делу сын гончара, зарублен в спину, умер, так и не расставшись с мечом. Рядом трое вторженцев, нашедших смерть от его клинка. Учительница пения - низенькая, торопливая, так похожая на маленькую птичку, убита кинжалом в живот, строгое черное платье разорвано, бесстыдно задрано, кружевные панталоны спущены ниже колен. Принцесса не хочет смотреть на мертвых, не хочет слушать крики и стоны, летящие со всех сторон. Потом, когда кошмар кончится, и настанет день, ей предстоит улыбаться учительнице, проходить по коридору мимо почтенно замершего гвардейца, стиснув зубы, и бесконечно повторять про себя: «все живы, все живы, живы». На лестнице латник, тот же самый, злое наваждение, неизменная часть сна. Он замахивается мечом, можно бежать, не боясь, не попадет, потеряет вдруг равновесие, оступится на крутой лестнице, ухватится за перила, оказавшиеся неожиданно сахарно-хрупкими, и упадет вниз, обрывая алую драпировку, украшающую балясины. Лишь секунду Нириса глядит на распластавшегося по полу хрипящего мужчину и вновь бежит вперед, прячется в нишах, пропуская мимо группу захватчиков, крадется по кустам до молельни, а оттуда знакомым путем в город. Через сеть путанных улочек, шарахаясь от каждой тени, прямо туда, где в прошлый раз встретила воина, первого за все время пощадившего ее честь и жизнь. Выбрать другой путь слишком страшно, а этот уже разведан до известного момента. Мужчина вновь бегло ее ощупывает, не доверяя ночному мраку. — Девица, откуда ты? — Из поместья, я служанка. Нириса дрожит, бояться она не разучится никогда. Ждет, на что повлияет ее ответ, считает секунды до появления троих нелюдей, прикидывая, куда бежать, чтобы с ними не встретиться. Камень стены холодит лопатки, безразличная луна — око ночного дракона, разрывает густые как патока облака, освещая страшное, прорезанное поперечным шрамом лицо воина. — Ты знаешь город? — мужчина настороже, он посматривает в оба конца переулка, не убирая, впрочем, руки с плеча девушки. — Нет, — время убегает, принцесса почти физически это чувствует. — Пойдешь со мной. Нириса кивает так часто, что даже голова кружиться начинает. Впервые она пойдет с кем-то, говорит с кем-то. Нет, были еще гвардейцы. Они честно и доблестно защищали свою госпожу, но больше одного раза принцесса не смогла смотреть на их гибель. А для нее… конец всегда одинаков. С группой воинов они столкнулись на пустынной улице, освещенной парой тусклых фонарей. — Вольмир, дамочку отхватил?! Этот раскатистый грубый голос Нириса узнает сразу, хоть в лицо насильника и не помнит. Она вообще не запоминает их лиц. — Штурмуйте поместье, — зло выговаривает мужчина, удобнее перехватывая меч. — Эта девица мой проводник. — Нет, десятник, — с издевкой возражает главный из насильников. — Это будет наш проводник, а ты штурмуй, коли надо. Девушка отступает на шаг. Она готова в огонь, но только не в грязные лапы нелюдей, но Вольмир не спешит ее отдавать. Второй рукой он выдергивает из ножен длинный кинжал и атакует ближайшего мужчину. В его победу Нириса не верит, она разворачивается и бежит прочь, не видя ничего от страха, ставшего чем-то уже привычным. Главарь бросает своих товарищей разбираться с Вольмиром и кидается за ней. Догоняет, опрокидывает, падая сверху всем своим немалым весом, деревянный настил сдирает кожу со щеки, и сон разлетается в клочья. Умерла. Очень нелепо и очень вовремя. Принцесса открыла глаза и утерла рукавом слезы. Где-то за стенкой надрывался от усердия сверчок, стройно чеканили шаг караульные. Без одеяла, упавшего во время сна на пол, было холодно, но Нириса не спешила вставать. Оказывается даже среди вторженцев есть люди. Вольмир защищал ее. Может быть, он просто не желал делиться? За последние три месяца принцесса научилась мыслить о себе категорией вещи. Беспомощный мешок из плоти, набитый костями, кукла в руках тех, кто сильнее. Нириса не раз пробовала браться за оружие, но эти наивные попытки карались лютой смертью, раскрывающей все грани человеческой жестокости. Сверчок смолк, а осенний холод сделался почти нестерпимым. Затопить приказать? Самой утопиться? Девушка усмехнулась своим невеселым мыслям цинично и зло. Она — единственная дочь своего немолодого уже отца. Его отрада и опора. Полгода назад ради нее был переписан закон о наследовании. Король пожелал передать трон в руки дочери. Неслыханно! Нирису учили военному и рудному делу, учили разбираться в отчетах казначеев, в продовольственных сводках, в политических нуждах державы, но потом начались эти кошмары, и батюшка по настоянию лекарей отослал ее прочь, усадив за вышивание. Дрожа, Нириса свесилась с кровати и подняла одеяло. Все же между женщиной и мужчиной пролегает слишком большая пропасть. Женщине, похоже, до конца времен быть «священным сосудом» для любого ублюдка, пожелавшего сосуд этот наполнить. Принцесса укуталась с головой, уютно свернувшись калачиком и, крепко зажмурив глаза, представила мерзкого лекаря Фирона привязанным к фонарному столбу вниз головой и захватчиков, столпившихся вокруг, смеющихся и стреляющих в него из луков так, чтобы не насмерть. Лекаря во снах Нирисы никогда не было, о чем девушка искренне жалела. Обычно, просыпаясь ночью от очередной смерти, принцесса не могла сомкнуть глаз до рассвета, но этот раз был исключением. Жестокие думы оказались удивительно согревающими и приятными, постоянная усталость, преследующая девушку уже три месяца, могильной плитой придавила тело, и Нириса растворилась во сне.