Это не мое кино, ведь я не Немо,
Чтоб так далеко заплыть сумел я.
Это не мое сердцебиение!
Это не душе душно, это давление…
Брошенный.
Это единственное слово, которым он может себя охарактеризовать. В последнее время ему кажется, что таким он был всегда. Любовь — глупая, придуманная самим же собой, сказка. Дружба — а её, как оказывается, не существует и восвояси. Что там ещё?
Из больничного окна, которое давно пора помыть, он видит многоэтажный дом. Ровно две недели. И нет, он не отсчитывает время своего пребывания в больнице. Хотя… именно этим он и занимается, но этого не признает никогда. Ему надоел этот телефон в руке — холодная и бессердечная машина. Ни чем не хуже, чем его бывшая невеста. Думал, что лучше неё девушки не встретит, любит. До сих пор. Был твёрдо уверен, что нужен ей. А теперь не знает как быть.
Нутром ощущал, что что-то происходит уже давно. Ему не объясняли, уповая на то, что мальчик поймет все сам. Он молодой, делал глупости, не отдавая отчета. Ему всегда говорили, что он вспыльчивый. Списывали всё на возраст, прощали. Только в какой-то момент всё обрушилось. Очередная глупость, потому что тогда всё полетело вниз именно из-за неё. Из-за Насти.
«Это просто аренда. Прости, но ты не проходишь в состав на данный момент…»
С трудом, но понял. Такой игрок, как Платонов, да в такой дыре? Это был первый раз, когда его крупно обставили. Бросили, но не совсем. Поступили как с вещью. Он ощущал себя ненужной, на данный момент, вещью, которую отложили в шкаф до лучших времен. Или не до лучших. Когда носить больше будет нечего, тогда и достанут. Только не учли одного: человек растёт. Через год она будет мала. Вот тогда ее и выкинут окончательно и бесповоротно.
В Уфе были люди с рвением, которого не было у него самого, заняли его место. Прочно и надолго, будто клеем приклеили. Он продолжает смотреть игры бывшей команды. Если бы не его гордость, возвышенность над всеми — бегал сейчас бы по этому льду, грыз его зубами, только за одно желание. Держать в руках клюшку и твердо стоять на льду. Ему большего не надо. Когда оказываешься в такой дыре, в какой и Платонов, уже не до денег. Всё до копейки отдаст за возможность вернуться в прошлое.
Как называется то чувство, когда человек ненавидит сам себя? Вот и он не знает. Или не помнит. Да это уже не важно.
«Друг…»
Постоянно вторил Жданов. Леша не очень любит читать и все эти философские бредни не для него, но дружба — это не только пустое общение, но и готовность в любом случае оказать другу поддержку. Просто быть рядом, когда надо. И только сейчас, лежа в пустой палате, осознает — друзей-то никогда и не было. Он уже привык выговариваться в пустоту, так хотя бы легче. Морально.
Жданов подставил.
Подставил плечо. Только
невесте Платонова. Такая вот дружба выходит. Чтобы добро не пропадало, пока он валяется на этой чертовой больничной койке. Противно.
Сейчас он точно знает, что весь год его бывшая невеста просто жила за его счет. Сколько же потерянных дней. Ввалил в нее столько денег, искренне любил. Чувствовал даже отдачу. Обида прожигает изнутри. Его убивает простой факт: об него, получается, за его спиной вытирают ноги, а он любит. Так глупо. А еще глупее это все осознавать.
И только за тысячи километров он понял, что был обыкновенной черненькой пешкой в сильных и могущественных руках. Его просто смахнули с шахматной доски. Вроде в паспорте указано, что ему двадцать два и каких-то там пару месяцев, но его вечно обводят, как маленького мальчика. Обводят даже, когда он на площадке отрабатывает в обороне.
Ему никто не звонит уже давно. Как будто простые для запоминания семь цифр просто стерлись из памяти псевдо-друзей. Только Руслан позвонил. Спросил, как нога, нужны ли деньги. И сообщил, что он с Настей. В его устах это прозвучало так просто, даже голос не дрогнул. Наверное, для него обыденная тема — уводить девушек у друзей. И Лёша, не до конца осознав что случилось, промямлил в ответ какую-то ерунду. И надо же было сообщить об этом за пару часов до операции. Уже лежа на операционном столе до него дошло — он остался один.
Он не нуждается в деньгах. Боль в ноге уже не чувствовалась. Врачи говорят, что это плохо, но ему как-то плевать. Никогда не понимал всей этой медицинской терминологии, да и не собирался. Только вот побочным эффектом после операции пришла боль внутри. Не может осознать, что с ним. Поначалу казалось, наркоз. Казалось, что просто теряет рассудок, так вот просто. Трое суток после операции глупо пялился в потолок, левой рукой сжимая уже нагревшийся сотовой. Тишина. В этой тишине он будто слышал, как внутри что-то громко разрывается на тысячи осколков. Платонов привык терпеть боль. Но эту почему-то не заглушали даже обезболивающие. Боль, которая появившись однажды, уже не исчезнет. Он знал. Верил, что рано или поздно это паршивое чувство уснет, утихнет, но чтобы исчезнуть навсегда — никогда. Он просыпался с этим, ложился спать. И так ровно четырнадцать дней.
Лёша снова смотрит на многоэтажное здание за окном. Он хочет жить также. Любить, растить детей, завести собаку, в конце концов, потому что на кошек у него идиотская аллергия. А ещё у него аллергия на блондинок с модельной внешностью, да с помпонами в руках.
Врачи ему мало что говорят, живой же, подумаешь проблема. Он всё понимает и без слов. Они просто не к месту. Даже тут его бросают.
Утром ему позвонили из Уфы, из вежливости поинтересовавшись о здоровье. Душевная, как её называют психологи, боль резко вернулась. Дышать стало нечем. Дурацкое чувство. Все, что он старательно забывал, возвращалось. Все воспоминания. Снова удар.
— Я смогу играть в хоккей? — на третью неделю он наберется смелости и спросит у врача. — Это вообще реально?
Он в себя уже давно не верил. Боль в ноге обострилась, а снимок показал еще и разрыв связок.
— Это теоретически реально, Алексей, — лечащий врач вежлив настолько, что аж зубы сводит, — но… восстановление идет медленно, плюс предстоит ещё одна операция.
Больше не хочет это слышать. Отворачивается к стене, закрывая глаза. Палата окрашена в приятный фисташковый цвет, который должен успокаивать. Его уже не успокаивает. Надоело постоянно утешать себя, жалеть. Он вполне себе адекватный человек, с немного попорченным здоровьем.
Только впервые в жизни ему приходится самому бросить.
Бросить жалеть себя. Хватит, он же не ребенок в песочнице, верно? В темноте полного отчаяния всегда наступит светлая полоса. Главное, протянуть до этого рассвета, а там всё наладится само.
Бросить тосковать по прошлому. В ту же ночь он удаляет все фотографии, телефоны, сообщения. Всё, что напоминает о том времени. Он не хочет быть его заложником; быть единственным похороненным в этой дыре прошлого.
А ещё ему приходится бросить хоккей. Боль изнутри наносит поражение одним хитрым ударом, ломая все. Всё лучшее, что с ним было испаряется.
Теперь пора бы начать новый отрезок в своей жизни.
Ему не кажется. И за столь излюбленной многоэтажкой восходит солнце.
