У всего есть своя цена

      Было солнечно.       Шурик рассматривал мир через призму растопыренных пальцев.       Подташнивало, но вместе с тем хотелось есть и пить.       Шум тел вокруг (чавканье, бормотание, шелест одежды) напоминал Шурику, что он не один.       Тела возились на полу бесконечной кучей, подергиваясь, дрожа, вращаясь. Они были похожи на стянутые к одной точке, в одну квартиру, в один притон спутники планеты, траектории которых ненадолго вырвали их из жизни и погрузили сюда, где время останавливалось, а законы физики переставали работать.       В этих загадочных местах у Шурика появлялась особая способность смотреть сквозь ладонь, о которой он вычитал в комиксах в детстве. За пределами притона, в реальном мире, фокус никогда не работал, но здесь — туки-туки, я в домике. Через ладонь тела на полу, на диване, в креслах сливались в один комок гигантского организма, который шептал Шурику, что нужно взять еще дури.       К счастью, закончились деньги.       Первые месяцы, только попав к телам, Шурик верил в сказки про душевную доброту и прочую чушь, которой его и заманили (самым коварным образом) на квартиру. Но душевная доброта относилась только к новичкам, а новичком он уже много месяцев не считался, и в долг ему никто не давал, так что как только заканчивались деньги — нужно было валить. Иначе самаритяне с кухни приходили и взашей выпроваживали его, пиная в спину, крича громкие, режущие слова вслед. Он потом долго не мог смыть с себя синяки и обиду.       Шурик вытянул руку навстречу свету от телевизора, стоявшего в комнате вместо окна, и заметил, как ярко синели вены собственных рук. Ему стало грустно, он задумался о смерти, о том, что жизнь дается человеку один раз, а он свой, получается, раздает как дозу, посторонним людям, которые вот так запросто могут его вышвырнуть.       Он напряг зрение и заметил, что на мониторе мелькает парочка тел, очевидно, застигнутых врасплох камерой во время полового акта. Тошнота подкатила к горлу, он вскочил и побежал к выходу, а потом понял, что это вовсе не выход, а окно.       Мелькнула отчаянная мысль о том, что выхода нет, но кто-то оттащил его за рукав от окна. Тошнота стала невыносимой, он согнулся над батареей и открыл рот, надеясь, что избавится от мерзости всей комнаты одним простейшим позывом организма. Но тошнота никуда не делась, и Шурик понял, что, на самом деле, она находится не в животе, а в сердце, а значит остановить ее невозможно — вместе с ней остановится и самый важный во всем теле Шурика орган.       Единственный, работающий бесперебойно.       В отчаянии он побежал вперед, спотыкаясь о чужие руки и ноги, вылетел из комнаты и пронесся по коридору к лифту. Кнопка, скрип механизма, дверь, холл, еще одна дверь, и вот — наконец-то! — он на улице.       Город казался незнакомым, враждебным и… уязвимым. Шурику пришло в голову интересное наблюдение: город, зараженный токсинами шоссе, с забитыми капиллярами переулков, такой же тошнотворный, как и его собственное бедное сердце. Он снова рассмеялся. Слева донесся рев двигателя и оглушающий звук автомобильного гудка — Шурик отскочил назад в последнюю секунду, медленно провожая взглядом летящую по своим делам иномарку.       — Больше никогда, — прошептал он городу, — никогда. И ты завязывай.       Он поднял воротник куртки, застегнул ее и побрел неторопливой походкой в сторону метро, оставив позади валяющиеся на полу тела, монитор вместо окна и безразличных людей, которые превратились в кухонных надзирателей-тараканов.       Главное было не звонить. Не приходить он еще как-нибудь сможет, а вот не звонить — это сложнее. Лучше всего было бы выбросить телефон и купить новую симку с новым номером, но Шурик не был уверен, что у надзирателей-тараканов нет таких сил, чтобы пробить новый номер. Его охватила паранойя, что он все равно вернется в притон, даже если продолжит бежать в противоположную сторону. Он закутался в куртку, пожалел, что подарил шарф какому-то коллеге по притону, и начал тихонько дрожать.       Полноценной ломки от тех шалостей, которые он покупал на квартире, не бывало — он видел ее только по телеку и в туалетах. Но трезвость, даже не полная, а только подобие — все равно подбиралась в тело Шурика вместе с дрожью, жаждой и желанием ослабить, выкрутить на минималку удары сердца, которое заходилось рваным ритмом в груди. Как будто пыталось азбукой Морзе сообщить ему: «Завязывай, идиот! Завязывай прямо сейчас!»       Провожая огни ночной столицы мутным, ослабленным слезами взглядом, Шурик надеялся, что идет в нужном направлении. Домой, к маме и отцу, которые ждут его, вопреки всякой логике, и готовы открыть дверь.       Потом, внезапно, как всегда бывало после квартирки, появилось заспанное недовольное лицо отца, который наградил Шурика затрещиной, велел не пить больше и нырнул в их с мамой комнату, где она шепотом стала спрашивать, все ли в порядке с Шурочкой.       Хлопнули две двери, Шурик прошел до кровати, упал и отключился от мира.       Нормально выспаться не удалось. Гудела голова, свет солнца из окна (настоящего, не экранного) резал глаза. Уши болели от ярких звуков, доносившихся из форточки и распахнутой двери.       Шурик натянул вчерашние шмотки, умылся ледяной водой и выпил две кружки крепкого чая, но это не помогало, ни раньше, ни теперь. Он просто делал так по привычке, потому что видел по телеку и слышал от отца.       Уставший, сонный, Шурик потащился в корпус, заставляя организм не сворачивать в квартирку огромным усилием воли. Хотелось чего-нибудь эдакого, хотелось свернуть горы, хотелось идей, ярких инсайтов, острых ощущений. Хотелось жить. И вместо этого он брел на биофак, проклиная день, когда мать свела его с дальним родственником деканом.       «Места? Конечно, для Саши мы всегда найдем места!» — обрадовался алчный мужик, схватил взятку и убежал в учебную часть подписывать документы. Лучше бы надул, забрал бабки и оставил с носом — Шурик отправился бы искать работу, стал нормальным человеком и хозяином своего времени. Но, увы, нет, случилось, как случилось.       Ночь, комната, сентябрь, конспекты.       Учиться Шурик не любил, не хотел и вообще не имел к биологии никаких талантов. Ему не светило стать светилом, скорее уж погрязнуть в мелкой лаборатории, всю жизнь изучая чужое дерьмо. Он смутно помнил, что в детстве мечтал стать космонавтом и художником, а еще лучше — художником-космонавтом, но даже воспоминания об этой мечте истерлись так сильно, что их уже невозможно было превратить в подобие цели.       Теперь нужно было выдержать важное испытание судьбы: отец пообещал подарить машину за сессию, которую Шурик сдаст без троек и вовремя. Уже дважды эксперимент завершался неудачей, но Игнат Степанович знал толк в мотивации — утверждал, что готов терпеть до четвертого курса и даже поднять ставки в магистратуре. До тех пор у Шурика не оставалось перспектив сверх скудных карманных денег. Он чувствовал себя на поводке родителей, декана, преподавателей, вуза, судьбы, жизни, мира — в западне. Вокруг были враги и сражаться с ними Шурику приходилось в одиночестве.       Машина (любая, даже самая чудовищная копеечка) дала бы Шурику возможность ночами выезжать подальше от города, выходить в темноту (настоящую, а не в столичную демо-версию), смотреть на звезды и слушать тишину. Ну и, кроме всяких материальных благ, машина стала бы для Шурика мостом в отношениях с папой, который с детства пытался построить хоть что-то получше затрещин, пинков и ругани, но до сих пор не понимал, почему его сын не горит желанием «привести в дом нормальную бабу» или «пойти на футбол». С первым сыном отца, братом Шурика, все вышло исправно, и теперь тот маялся в армии, обучаясь новым способам чистки картошки, а вот младший… можно сказать, «вовсе был дурак», но мама не разрешала. Говорила, что это обидные слова.       Каждый семинар на биофаке превращался для Шурика в поле битвы, каждая лекция — в осаду. Лабораторные работы становились маленькими вылазками в стан врага, а самостоятельные задания (рефераты, доклады, задачи для решения) — поиском информации о противнике. Шурик чувствовал себя загнанным в капкан волком, голодным, отощавшим и бесконечно одиноким.       — Александр Игнатович, не хотите чего-нибудь сказать по поводу темы сегодняшнего занятия? — охотник достал копье и направил прямо в звериную морду. Один тычок, и Шурик почувствует, как потечет по груди кровь. Мысли путались после квартирки, голова гудела, а темы занятия он просто не знал.       — Извините, я не готов.       — Ну, зачем же вы так сразу, Александр Игнатович? — охотник плотоядно улыбается и перебрасывает копье из одной руки в другую. Думает, куда бы ударить. В лапу? Обездвижить противника, сделать его беспомощным. — Давайте я задам вам пару вопросов? — Нет, охотник решил бить сразу, в грудь, наотмашь, оставив бедного зверя без самого дорогого. Без остатков гордости.       Шурику стало безразлично, что произойдет дальше, и он кивнул.       — Что ж, расскажите мне про виды генов. Гены бывают доминантными и... — охотник отбрасывает копье, доставая нож, чтобы добить. Вокруг раздаются смешки — остальные предвкушают добычу, вкусный ужин и песни вокруг костра.       — И сабмиссивными, — ответил Шурик, хлопнул по столу сумкой, ощутив приятную отдачу-жжение, сгреб учебник, тетрадь и карандаш, а потом отправился к двери.       Можете начинать! Давайте, издевайтесь над трупом — обсуждайте, ублюдки, какой нелепый ответ выдал странный «Игнатыч», шушукайтесь за спиной, размышляйте, куда таким дорога, советуйте задуматься о жизни, читайте нотации. Только отвалите, бога ради, отвалите все, как же вы достали…       — Куда же вы направились, Александр Игнатович?       Шурик дошел до двери и дернул ручку, но препятствие не поддалось. Он дернул еще раз.       — Этот выход закрыт уже года два. Вернитесь на свое место, я не хочу идти к декану, он слишком неравнодушен к вам и вашей семье, Александр Игнатович.       Шурику стало окончательно плевать. Он вернулся на свое место, сел, бросив сумку рядом, и безразлично посмотрел на вероломного варвара. Генетик был молод, элегантно одет и всегда хорошо пах. Из-за этого Шурик часто представлял себе, как вываливает его в грязи.       Пара продолжилась. Шутка про сабмиссивные гены переползла до задних рядов, вернулась на линию фронта, и затихла. Все в аудитории, кроме Шурика, внимательно следили за семинаристом, ожидая новых вопросов и возможности взять доклад, презентацию или ухватиться за другой способ смягчить свою участь во время сессии.       Шурик в очередной раз мысленно макнул короткую шевелюру преподавателя в черную жижу. В его воображении генетик верещал от ужаса, бегал кругами вокруг стола и пытался снять с головы несуществующее чудовище. От такого сюжета Шурику полегчало — весело иногда представлять себя победителем. Брать, для разнообразия, копье в руку. Не все же другим издеваться.       Первый раз, услышав слово «издеваться», Шурик его не понял. Как же это так — наступать на другого человека, чтобы получить удовольствие? Так ведь нельзя! Он, конечно, поначалу думал, что можно все на свете, и очень даже мог наступить, ведь от этого в груди поселялись неуязвимость вместе с оранжевой радостью, но папка быстро объяснил ему, что делать так нельзя. Шурик не мог понять, почему наступать ногой — нельзя, а словом — можно. Даже мама пыталась объяснить, но так и не получилось. Шурик стал считать, что это одно из тех правил, которые нужно просто запомнить раз и навсегда, не пытаясь ничего анализировать и разбирать.       Когда пара закончилась, он вскочил с места первый. Галочка о посещении есть — уже неплохо, теперь можно со спокойной душой пробить никому не нужную латынь (второй год — да вы издеваетесь!) и покурить за корпусом в компании Славика и Дениса, пары таких же засунутых на биофак космонавтов-художников.       Запястье сжала рука облитого грязью генетика. Шурик очнулся от своих мыслей и удивленно посмотрел на препода, а на том — вот чудо-то — не было ни следа грязи. Стоял, чистенький, приятно пахнущий дядя, и даже не подозревал, как издевался над ним в своих фантазиях Шурик.       — Александр Игнатович, все равно ведь латынь пробьете, давайте я вас чаем вкусным угощу, — предложил вдруг безликий до этой секунды генетик. И Шурик тут же увидел его темно-карие глаза, внимательные и жесткие, разглядел красивые точеные скулы и волевой подбородок. — Чего замер-то? Чай пить пошли, говорю.       Шурик очнулся от своих мыслей и кивнул — в самом деле, почему бы для разнообразия не послушать треп молодого преподавателя? Иногда они тоже откалывают неплохие штуки. Если б только не были такими скотами, а еще, если б Шурику не нужно было учиться у них уму-разуму, вот тогда их можно было бы считать людьми. Шаг до идеала.       Вместе они дошли до столовой, генетик купил две кружки чая, насыпал сахара и положил по дольке лимона. Даже спрашивать, мерзавец, не стал, пьет ли Шурик с лимоном и ест ли он сахар? Что с него взять — охотник и есть, ни во что студентов не ставит.       — Ты, Александр Игнатович, меня, скажу тебе прямо, достал до крайности, — вежливо сообщил генетик, усевшись напротив за шатким столиком.       Отвечать на провокацию Шурик не стал — решил для себя, что вступать в пререкания с преподом выше его достоинства. Пускай чешет свою пургу, главное, что чай купил, и теперь в горле не так сухо.       — И я, кстати, уже ходил по поводу тебя к декану, — продолжил генетик, который еще не был в курсе, насколько Шурику бесполезно объяснять «по-человечески». — И вот что сказал мне наш добрый декан: «Я тебе так скажу, Алексей Юрьевич, ты парнишку особо не мучай, но если что серьезное заметишь, то уж не обессудь, а прямо ко мне». И вот что я скажу тебе, Александр Игнатович, достал ты меня капитально. Так сильно достал, что я не поленился поискать кое-какие сведения. Друзей у меня много, все они хорошие люди, и некоторые из них дали мне вот какие фотографии.       Генетик достал из кармана новенький смартфон и протянул Шурику. Гордость убеждала не смотреть, но любопытство все-таки дернуло за ниточку — Шурик приблизил экран к лицу. Брови сами поползли вверх, дыхание участилось, и на лбу — да-да, бывает и так — выступила испарина. Он почувствовал, как течет капелька пота, и почти увидел ее со стороны.       — И если ты, Александр Игнатович, не перестанешь козлить, я эти любопытнейшие фотографии положу на стол декана в глянцевой дорогой печати, залюбуешься, — продолжил Алексей Юрьевич. — Так что давай сюда смартфон, допивай чай и дуй на пару, скажешь, что я задержал.       Шурик смотрел на экран, не слыша голоса проклятого генетика, — он видел на фотографии свои лицо и фигуру, но никак не мог поверить, что способен выглядеть настолько мерзко. Весь его облик был отвратительным: бессмысленное выражение лица, блестящие под кайфом глаза, отвисшая нижняя губа. Накатила знакомая тошнота — он бросил смартфон на стол и хотел выбежать в уборную, но мерзавец Алексей Юрьевич снова схватил за руку.       — Стой. Саша, какого черта ты с собой делаешь? — спросил он совершенно другим тоном. Честным и не наигранным. Шурик подумал, что и сам себе задал секунду назад в точности такой вопрос, но ответить так и не смог. Он стоял возле стола, несчастный, потерянный и чувствовал, как внутри рождается знакомая, удушающая истерика.       — Отпустите, — жалобно попросил он. Ему нужно было оказаться подальше от людей. Одиночная кабинка в туалете отлично подойдет. В ней прошли детство и юность, и нет ничего удивительного, что теперь снова тянет туда.       — Извини, я погорячился. Пойдем, прогуляемся, — Алексей Юрьевич отпустил руку и подтолкнул Шурика в спину, к выходу.       Шурик знал, что будет после: слезы, сопли, крики, попытки вырваться. Он проходил это уже столько раз, что устал от одной мысли. Объяснять Алексею Юрьевичу, даже если он не был козлом, а только притворялся им, было бесполезно. Даже врачам объяснить не вышло, сколько Шурик ни пытался. Они совали бесконечные тесты, спрашивали, не хотел ли он покончить с собой, но все, чего он в те моменты хотел — покончить с тестами и теми, кто их придумал. С белых листов в воздух взлетали стаи бабочек с распотрошенными крыльями, диагнозы сводились к «не нуждается в лечении» или «рекомендовано воздерживаться от стрессов», и Шурик научился сам справляться с проблемой. Пересидеть в туалете, прикусив губы или пальцы, сбежать на квартирку, подышать городом на крыше родной многоэтажки. Иногда помогали детские мультики, но что не помогало никогда — разговоры, особенно такие, на которые намекал облитый выдуманной грязью дотошный генетик Алексей Юрьевич.       Чтобы доказать ему, как он туп и никчемен, Шурик согласился «пойти, прогуляться», но всем видом до самого парка на кампусе показывал, как недоволен таким раскладом. Даже достал пачку сигарет и закурил, но Алексей Юрьевич как будто не был против. Ни останавливать, ни читать нотаций не стал. Дрожь, которая поселилась в груди Шурика и готовилась вырваться на свободу, ненадолго отступила.       Она сидела наготове все время, пока Шурик курил, но молчала. Алексей Юрьевич тоже молчал, изредка показывая пальцем или кивая в сторону мелочей вокруг. Девочка с воздушным шариком, первые желтые листья, сидящий под водосточной трубой котенок с мышкой в зубах.       — Давно на дури сидишь? — спросил Алексей Юрьевич.       Шурик, расслабленный шариком, листьями и котенком, не знал, что ответить. Пропорционально его возрасту, он сидел на дури недавно, но по меркам нормальных людей даже месяц — немаленький срок.       — Полтора года назад первый раз, — ответил он. Что уж теперь думать о компромате, когда у Алексея Юрьевича такие фотографии припрятаны. Там все без лишних слов ясно.       — У меня знакомый врач есть, я могу тебя отвести к нему, — предложил добрый преподаватель. — Декану не скажу, родителям тоже. Врач хороший, сам видел, как он людей на ноги ставил.       Шурику хотелось объяснить генетику, что его не нужно ставить на ноги, что он и сам уже почти на ногах, осталось только не искать проклятого дилера и не ходить на квартиру. Что он все решил для себя, и никогда больше такого, как на фотографии, не повторится. Что он не болен, а просто запутался в жизни, и ему куда больше поможет, если Алексей Юрьевич покажет фото — тогда-то уж точно не нужно будет ходить в универ. Прекратится нелепая гонка за машиной, отец перестанет пытаться сделать Шурика человеком, мать перестанет покрывать их обоих друг перед другом. Начнется новая жизнь — настоящая свобода.       — И еще я хотел тебя вечером пригласить сходить со мной в одно место, — генетик остановился и посмотрел Шурику в глаза. — Там никаких врачей не будет. У тебя вечером время есть?       Время было. Собственно, после принятого накануне решения, этого времени должно было теперь оставаться в избытке. Хоть ешь. Наверное, поэтому Алексей Юрьевич и предложил ему встретиться. Чтобы после пар мысли не вернулись к притону.       — Давайте, — кивнул Шурик. Ему хотелось, чтобы спокойствие, обретенное за странной прогулкой, пришло еще раз. Он давно не чувствовал себя таким расслабленным. И еще подкупало, что Алексею Юрьевичу, судя по интонации, было не все равно.       — Вот адрес, — Алексей Юрьевич достал клочок бумаги и написал, как добраться до места, — буду ждать тебя там в восемь. Посидим час-два, а потом я провожу до метро.       Шурик подумал, что в восемь — поздновато для препода, но вслух не сказал. Ему стало любопытно, он начал выдумывать, что произойдет вечером. Дрожь окончательно отступила — Шурик понял, что сегодня точно не пойдет на мерзкую квартиру, а это уже было достижением. Ходил ведь подряд последнюю неделю, ни разу не пропустил. Идиот.       — Я приду, — он спрятал бумажку в карман и пошел в корпус — после латыни шла очередная математика. Шурик не смог бы в точности сказать, какая на сей раз, но знал, что там будут снова учить считать. Тоже способ убить время до вечера.

***

      В восемь на встречу он не явился — не рассчитал дорогу, смог добраться только на пятнадцать минут позже. Алексей Юрьевич ждал его, спрятав руки в карманы — осень была холодной.       — Хорошо, что пришел, — улыбнулся генетик и вежливо не стал говорить про опоздание. — Пойдем, там тепло. Чаю выпьем.       Внутри действительно было тепло, Алексей Юрьевич принес чай, и они начали его пить.       Шурик аккуратно озирался по сторонам, стараясь не привлекать ненужного внимания. Он чувствовал себя комфортно, только когда никто не видел его, потому что стоило людям обратить свое внимание на существование Шурика, они налетали с бесчисленными советами, жалели, журили, лезли внутрь, как можно глубже, и старались задеть побольнее. Его вполне устраивала роль серой мышки до тех пор, пока никто не лез в его жизнь. До тех пор, пока он не видел за показным участием равнодушие.       — Ты меня навел на одну мысль своим ответом, — сказал Алексей Юрьевич, когда они выпили почти весь чай. — Про сабмиссивные гены.       — Да это же шутка, — удивился Шурик. — Старый мем из интернета.       — Знаю, — генетик пожал плечами, — но мысль все равно интересная. Сейчас Крис освободится, подойдет.       — Какой Крис? — Шурик удивился еще больше.       — Один знакомый, — ответил Алексей Юрьевич. — Хороший человек. Ты в детстве чем увлекался?       Шурик нырнул в дебри памяти, подыскивая подходящий эпизод. В последнее время он мусолил только то, чем не увлекался в детстве. Например, биологию. В его жизни было много места для вещей, которые с ним не происходили, и от этого, отвратительные в своем постоянстве и силе, истерики накатывали даже в спокойные периоды. Стоило вспомнить, что за всю жизнь Шурик так и не прыгнул с парашютом, так и не влюбился, так и не станцевал кадриль.       Окружающие люди относились к истерикам как к неизбежному следствию катастроф. Например, вас сбивает машина, но вы чудом остаетесь живы. Приезжает скорая, вам дают горячий напиток, кутают в плед, милая девушка садится рядом и, положив ладонь на плечо, рассказывает о том, что все в порядке, и советует поплакать. Утверждает, что от этого станет легче.       Но если нет катастрофы, пледа, девушки — плакать нельзя. Можно улыбаться, смеяться, хохотать до изнеможения, но быть грустным без катастрофы — ни-ни.       — Задумался? — генетик коснулся руки Шурика. Шурик вздрогнул — не ожидал такой подлости. — Извини, не хотел пугать. Я просто спросил, чем ты увлекался в детстве?       — Оригами, — не думая, ответил Шурик, сосредоточенный на том, что его руки касается чужая, посторонняя, враждебная, опасная рука генетика. — Журавликов любил складывать.       — Красиво, — кивнул Алексей Юрьевич, — а книги любил читать?       Книги Шурику нравились — это было правдой, но любил ли он читать их? Едва ли. В книгах жизнь была либо слишком плохой, либо слишком лживой. Он ненавидел классиков и считал их всех, за исключением, пожалуй, Шекспира, лицемерами и лгунами. В книгах влюбленные уходили вместе в закат, добро торжествовало над злом, а за дурные поступки наказывали. В жизни такого не было. Книги научили Шурика не верить в справедливость и людей, хотя он продолжал читать их.       Отвечать не хотелось. Отчасти из-за того, что пришлось бы вываливать сложную цепочку мыслей, которую генетик вряд ли осилит. Отчасти из-за отвратительно теплой, влажной, мягкой руки. Отчасти из-за того, что дрожь вернулась в тело Шурика и стала биться у сердца.       — Я вот люблю читать книги, — признался Алексей Юрьевич, так и не дождавшись ответа. — Мне Пелевин нравится.       Пелевина Шурик не читал — купил одну книжку, но потерял на проклятой квартире. Там было что-то про наркотики, и Шурика это очень насмешило, он решил почитать книгу вслух, ее выхватили, а потом она навсегда исчезла из его жизни.       — И еще Достоевского люблю, — продолжал генетик. — Недавно «Братьев Карамазовых» дочитал, сильная вещь.       — Мне сказки нравились, — невпопад сказал Шурик, воспользовался крохотной паузой, повисшей после ответа, и убрал руки под стол, где они хотя бы временно могли остаться в безопасности.       Шурик и сам с удовольствием залез бы под стол, но знал, что такого ему уж точно не простят, начнут громко возмущаться и рассказывать про правила поведения.       Но сказки он правда любил, особенно историю про девочку и коробок спичек. Когда зажигалась очередная спичка, девочка оживала, тянулась к огоньку, и Шурик чувствовал, как согреваются кончики замерзших хрупких пальчиков, видел огромные глаза, следил за догорающими мыслями. И как он плакал каждый раз, когда догорала последняя спичка!       — Я сказки почти не читал, — ответил Алексей Юрьевич. — Мне в детстве не читали, а сам я научился поздно. В школу пришел — не умел еще.       Шурик думал про спички и девочку, когда услышал ответ. Чужая откровенность сбила его с толку. К чему Алексей Юрьевич говорит, что не умел читать до школы? В друзья напрашивается? Хочет показать, что он — такой же человек? Куда там, Шурик давно понял, что не бывает «таких же». Но промолчать после такой откровенности было бы грубо.       — Я в пять лет научился, — ответил он, невольно вспомнив день, когда мама хвалила его, что он из картинок складывает звуки. Шурик радовался, что понял, наконец, чего от него хотели все эти месяцы. Мама выглядела так, будто тащила огромную сумку, и вот, наконец, смогла поставить ее на землю. Ее облегченный выдох звучал как улыбка котенка, но Шурик знал, что такие вещи лучше держать при себе, поэтому терпеливо повторял по слогам: «Ма-ма». Рассказывать об этом Алексею Юрьевичу он не собирался, но воспоминание согревало само по себе.       Генетик широко улыбнулся. Его искренняя счастливая улыбка победителя ненадолго выманила руки Шурика из-под стола. Этими руками Шурик вцепился в чашку и отхлебнул еще немного чая, продолжая думать о своем.       К столу, незаметно для Шурика и Алексея Юрьевича, подошел человек, который сам по себе ну никак не мог быть незаметен. Шурик чуть не ойкнул, увидев справа от себя внушительную фигуру. Такого нужно было заметить издалека, а он коварно подкрался, не иначе как воспользовался замешательством Шурика.       — Добрый вечер, джентльмены, — сказал человек, улыбаясь так добродушно, словно был чьей-то бабушкой.       Плечи, руки, шея — все у добродушного человека было покрыто узорами, цветными и черно-белыми. На нем была борцовка, но под ней угадывалось продолжение рисунка. Шурик с уважением отнесся к чужой смелости и стал разглядывать татуировки.       — Привет, Крис, — поздоровался Алексей Юрьевич, обменявшись рукопожатиями с татуированным мужчиной. — Познакомься — Александр, я веду у него курс генетики.       — Приятно, я — Крис, — мужчина протянул руку. Шурику было жутковато протягивать в ответ свою, но Крис обошелся с ним бережно — то ли схватил, то ли погладил, поди пойми. Шурик торопливо долил себе чай из чайничка и забаррикадировался от татуированного громкого Криса кружкой. На всякий случай — мало ли что.       — Как жизнь? — поинтересовался Крис у Алексея Юрьевича. — Сто лет тебя не видел, ты с Оксаной?       — Нет, — Алексей Юрьевич отвернулся к собственной кружке и вроде бы покраснел. — С Оксаной у нас так и не сложилось, два месяца продержались, и разошлись.       — Ну бывает, — беззаботно отозвался Крис. — Саша, а ты не тот Саша, который на дури сидит? — спросил он вдруг у Шурика.       Тот возмущенно уставился на Алексея Юрьевича. Над столом повисла вязкая пауза, к горлу Шурика подкатила тошнота. Он-то решил, что Алексей Юрьевич никому не рассказывал про фотографию, дурь и остальное, и что эта встреча вечером вроде как была гарантией, что Шурик «одумался» и все такое. Оказывается, его заманили, чтобы читать нотации или что похуже. Он стал вспоминать, как шел к метро и прикидывать, под каким предлогом слинять.       — Саша, ты не волнуйся, ладно? Крис мне информацию искал, — начал объяснять Алексей Юрьевич, хотя все уже было понятно. — Больше никто не знает. Ты, я, Крис, потому я его и позвал, чтоб объяснить тебе.       Шурик сильно сомневался, что этим словам можно верить, и, словно отвечая на сомнения его внутреннего скептика, вмешался татуированный Крис:       — Эй-эй, горячку не пори, никто не знает! Родители его знают, Сережа мой тоже знает — он от такой истории чуть инфаркт не заработал, Вик тоже в курсе, попробуй, скрой от него… Ник-то сразу ему все сливает, по телефону. И еще, я слышал…       — Крис, ну, я ведь просил, — Алексей Юрьевич выглядел расстроенным. — Я ведь сказал, что хочу помочь Саше.       Шурик проглотил важные сведения вместе с чаем и теперь беспомощно наблюдал за тем, как очередная партия посторонних людей собралась спасать его от неправильной жизни. Ему приходилось то и дело прикладываться к кружке, чтоб не стошнило, и чай быстро иссяк.       — Да я-то что! — продолжал Крис. — Я-то только за, отлично, давай поможем Саше! Когда это я отказывался вытащить молодое поколение из дерьма? Только зачем же из этого тайну делать? Мы же не в детском садике, да?       Шурик услышал, как отвечает:       — Все нормально, — хотя нормально ничего не было. Наоборот, все было паршиво и становилось паршивее с каждой секундой. Просто вежливо было вмешаться в разговор именно так. Больше всего Шурика интересовало: — Откуда родители знают?       — Без понятия, — тут же ответил Крис. — Пару месяцев назад они обзвонили кучу клиник по реабилитации и сдали твои анализы. Уж не в курсе, откуда они их взяли, но анализы были. Детективов мы не нанимаем, просто пробиваем звонки, адреса, переписку, у нас тут не ФСБ.       История с родителями разворачивалась перед Шуриком диорамой мультфильма, где нарисованные человечки-родители бегали с колбами от одного домика к другому, с криками: «Спасем Сашеньку!» Мама смешно охала, отец покрывался красным цветом и тяжело дышал. Шурику стало до истерики легко и душно.       Вмешался Алексей Юрьевич:       — Саша, я знаю Криса уже много лет, он хороший человек, и я попросил его с тобой поговорить, если ты не против. Он не психолог, не мозгоправ, ничего такого. Просто он в таких вещах понимает лучше моего. Окей? Я постою тут неподалеку, подожду?       Когда генетик ушел, Крис уселся напротив и налил остатки чая в пустую кружку Алексея Юрьевича. Бактерии на пару с вирусами Криса, судя по всему, не беспокоили. Шурик заинтересованно уставился на край крыла, который выглядывал из-под борцовки.       — Значит, насчет наркоты я скажу так, — начал Крис, тихо и спокойно — тише и спокойнее, чем большинство известных Шурику людей. — Ты сам уже в курсе, какая это дрянь. Ник сказал, что у тебя там кислота и травка, Нику я верю. Не герыч — уже молодец, хвалю, но все равно гадость. Бросай это дело, а я подыщу тебе безопасную для здоровья альтернативу. Наркотики наши враги, книги наши друзья, усек? Ты читать любишь?       Шурик почувствовал дежа-вю. Буквально минуту назад его спрашивали про любовь к книгам. В прошлый раз он засомневался, что отвечать, но теперь ясно почувствовал, что любит читать. Да, пожалуй, он просто обожает читать. В книгах целая куча добрых, искренних историй, книги — это сокровищница человечества. Шлак и куски грязи отсеиваются со временем, оставляя на поверхности веков бриллианты, алмазы, сапфиры историй.       — Люблю, — улыбнулся Шурик, переводя взгляд с крыла на бабочку, которая сидела на предплечье Криса.       — Я тоже люблю, — ответил Крис.       — Мне нравится сказка про девочку со спичками, — продолжил Шурик, обращаясь в основном к бабочке. Вспомнил, как чиркала спичка в городской темноте, как ласковый огонь касался своим теплом красивого, гармоничного лица маленькой девчушки. Улыбка расслабила лицо Шурика, он понял, что хочет еще чаю, говорить с Крисом про книги и до утра остаться в странном месте с бабочками и тихим голосом.       — Красивая сказка, — сказал Крис, а потом выдал такое, что переварить было совсем невозможно: — У меня есть спички, которые не заканчиваются — показать?       Шурик посмотрел ему в глаза и увидел там отражение чашки, которую держал в руках. Глаза внимательно смотрели на него, но не ждали, что он согласится. Они предлагали спички, но делали это не как торгаши на рынке, а как оглавление в книге со сказками: какую захочешь — такую читай, а можешь отложить меня, я не обижусь и буду ждать, если передумаешь. В глазах Криса было столько спокойствия, что Шурик отложил кружку.       — Пойдем в соседний зал, — сказал Крис, вставая из-за стола.       Завороженный спокойствием, Шурик встал и пошел следом. Ему показалось, что открылась новая, свежая, недавно купленная книжка, и нужно было поскорей пробраться от предисловия к первой главе.       «Соседний зал», который обещал Крис, оказался поменьше предыдущего. Сюда нужно было нырять через дверь, возле которой дежурил кассир за стойкой. Шурик изо всех сил игнорировал его, но все равно поймал отголосок улыбки.       Приглушенный свет второго зала помог сосредоточиться. Шурик отметил несколько ламп с абажурами и большую люстру наверху, которая была выключена. Свет ровными мазками падал на сидящих, а их здесь, в отличие от предыдущего зала, было много.       Крис уверенно вел Шурика вперед, но не оглядывался и не изображал из себя экскурсовода. Просто двигался так медленно и аккуратно, огибая столы и сидящих, что Шурик успевал как следует все разглядеть. Бросались в глаза строгие костюмы, яркий макияж, пристальные взгляды. Было слышно сдержанный смех и громкие крики. Шурик будто попал на закрытую вечеринку, как в телеке, и теперь пытался понять, как бы чего не нарушить.       — Господа, предлагаю вашему вниманию лот номер сорок два, — объявил Крис, замерев перед очередным столом. За ним сидело пять человек — все как на подбор в строгих костюмах, с вежливыми улыбками. Они внимательно слушали Криса и временно не обращали внимания на Шурика, так что он успел уловить, что все пятеро курили, держали на виду телефоны, и явно были заняты разговором, пока их не отвлекли. Короткие стрижки, белоснежные рубашки и дорогие пиджаки делали сидящих похожими на участников ток-шоу или героев фильма про офис. Шурик понял, что «лот номер сорок два» — это он сам, и на секунду его прожгло ознобом запоздалого осознания. Может его притащили в секту и теперь продадут на органы? Не пора ли вспоминать, как набрать 112 с закрытыми глазами?       — Крис, ты как обычно, — сказал один из офисных сотрудников, прикрыв глаза рукой. Трое рассмеялось, один — нахмурился. Шурик тут же уставился в пол, чтоб не встретиться с кем-нибудь взглядами.       — Говорю, как есть, сам тихонько охуеваю, — ответил Крис, замахнулся рукой — явно чтоб положить ее на плечо Шурику, но в последний момент передумал и положил руку на стол. — Андрей, можно тебя на пару минут?       — И что нам с ним делать? — с вызовом спросил мужчина, которого явно звали не Андрей, потому что Андрей, судя по интонации Криса, не стал бы так отвечать на фразу.       Мысли в голове Шурика скакали так быстро, что он невольно вспомнил Шерлока Холмса. Нужно было как можно скорее выяснить, кто из пятерых — лидер секты, обезвредить его и бежать домой.       — Не надо с ним ничего делать, Стас, — сказал Крис, повысив голос. Шурик отступил от него на шаг в сторону, глядя, как бабочка на предплечье с укором посмотрела в ответ. Мол, чего испугался-то? Люди сидят, чаек пьют.       — Мне уходить через полчаса, я что, нянька? — не унимался не-Андрей-а-Стас.       — Я могу за баром посидеть, — предложил Шурик, и сам удивился, как его хватило на такую смелость. Не иначе бабочка подсказала.       — За баром? — удивился Крис. Ему такая идея в голову явно не приходила. — Ладно, давай. Только не напивайся.       — У меня денег нет, — ответил Шурик и пошел к барной стойке, которую заметил еще у входа. За ней возился занятый делом человек, который стоически воспринял фразу «я просто посидеть» и даже не стал обжигать Шурика исполненным ненависти взглядом. Сказал только:       — Как скажешь, парень, — и замолчал.       В безопасности, вдали от сектантов (особенно от подлого не-Андрея, которому надо было уходить через полчаса), Шурик начал разглядывать зал.       Столик, к которому его подвел Крис, находился в углу на небольшой возвышенности, и сидящие там легко могли окинуть взглядом пространство всего зала. Место явно относилось к категории повышенного комфорта. Может даже нужно было доплачивать, чтобы там посидеть. Не-Андрей заметил его взгляд, поэтому Шурик торопливо отвернулся ко входу и успел увидеть, как вышел из зала Крис.       — Первый раз? — спросил бармен.       Шурик удивленно посмотрел на него.       — Первый раз здесь? — повторил бармен. У него на шее висел красивый амулет из среза камня, который заворожил Шурика.       — Угу, — ответил тот.       — За счет заведения, — сказал бармен, поставил перед Шуриком кружку и вернулся к работе.       Шурик пододвинул к себе кружку и обомлел, потому что на поверхности молочной пенки развернула крылья и летела к нему навстречу бабочка. Как с листиков врачей во время тестов. Как с плеча Криса.       — Что ты сказал? — спросил бармен.       Должно быть, у Шурика вырвалось что-то, когда он увидел бабочку.       — Она как живая.       — А… Да? — рассеянно спросил бармен, почесал затылок и забрал поднос у подлетевшей к барной стойке официантки. На подносе лежала грязная посуда и скомканные салфетки.       Шурик вернулся к бабочке, отпил немного кофе и удивился, что туда не положили сахар.       — Ты из тех, кто пьет без сахара, — сказал бармен, ловко разбирая с подноса грязную посуду.       Отвечать Шурик не стал, потому что решил, что перед ним замаскированный под бармена волшебник. Сначала бабочка, теперь еще это…       Местечко, куда привел его Алексей Юрьевич, оказалось не из простых. Шурик радовался, что самого Алексея Юрьевича поблизости не было, хотя чувствовал в этом подвох. Чего это генетик сдал его на руки непонятному Крису? Чего сам не зашел и не рассказал, что к чему? Что за бесконечные спички? Кто такой Андрей и почему не-Андрей уходит через полчаса?       Вопросов было столько, что хватило на кружку кофе. Шурик допил, поставил ее, а бармен ловко смахнул к посудомоечной машине. Мелькнул в свете торшера яркий фиолетовый камень.       — Ты хоть знаешь, что это за место? — спросил бармен.       — Не особо, — признался Шурик, у которого из предположений, кроме секты, было только подпольное казино, но в карты никто не играл. Пили чай, разговаривали. В основном — тихо.       — Про БДСМ слышал? — спросил бармен.       Одолженный на время у Шерлока Холмса мозг Шурика анализировал информацию со скоростью света. Удалось сложить утреннюю глупость про «сабмиссивные гены», странное поведение генетика, татуировки на теле Криса и даже раздражение не-Андрея, который не хотел «нянчиться» с новичком. Шурик тихонько рассмеялся, прикрывая рот ладонью, чтобы не показаться неблагодарной в смысле кофе сволочью.       — Да ты большой оригинал, — сказал бармен, дождавшись, пока Шурик отсмеется.       — Мне часто об этом говорят.       Закрутился безобидный диалог про кофе, рисунки на молочной пене, стоимость бутербродов, ежедневный поток клиентов. Шурик не заметил, как прошло время. С барменом, которого звали Иннокентием, было легко говорить обо всем, и он сам признался, что только по этой причине ему и дали работу.       Снова тихо подкрался Крис, попросил себе чаю и сел рядом на высокий стул, который по всем законам должен был провалиться под его весом, но выдержал и даже не скрипнул.       — Осваиваешься? — спросил он.       — Вы меня хотите в рабство сдать? — спросил в ответ Шурик, улыбаясь краю крыла.       — В рабство? — удивился Крис. — Нет, в рабство не хочу. Хочу тебя познакомить с Андреем Евгеньевичем.       — Я так и подумал, — сказал Шурик. — Только мне все это не интересно. Плетки, кожаные костюмы...       — Ему тоже не интересны плетки и кожаные костюмы, — ответил Крис, а из-за его плеча появился Андрей Евгеньевич и спросил:       — Кому тоже не интересны плетки и кожаные костюмы?       Тихий голос Андрея Евгеньевича еле-еле перекрывал гул, царивший в сектантском клубе, но, когда вопрос повис в воздухе, наступила зловещая звенящая тишина. Как будто Андрей Евгеньевич произнес заклинание.       Шурик почувствовал кожей спины, что все в клубе смотрят на него. К горлу подкатила тошнота — как на квартирке, из которой он еле выбрался.       — Мне не интересны, — прохрипел Шурик, борясь с тошнотой, и закрыл рот ладонью. На всякий случай, чтоб не облить Андрея Евгеньевича своим волнением.       — Парень, с тобой все нормально? — строго спросил Крис.       Шурик чувствовал усиливающееся давление — возрастающий интерес случайных людей, которые хотели хлеба и зрелищ, но больше зрелищ, и лучше таких, в которых Шурик попытается объяснить, почему его тошнит.       — Давай я дальше сам, Крис. Тебя, вон, ждет звезда вечера, — сказал Андрей Евгеньевич, заслуженный заклинатель толпы, которая как по команде проследила за его взглядом и переключилась на не-Андрея. Тот, в отличие от Шурика, был только рад вниманию и тут же стал махать Крису рукой, подзывая.       Стоило взглядам раствориться, Шурик смог вдохнуть без опасения растерять по дороге выпитую кружку кофе.       — Андрей Евгеньевич, — сказал Андрей Евгеньевич, протягивая руку.       Шурик вытер ладонь о штанину и пожал руку, отвечая:       — Александр Игнатович.       Он не ожидал, что Андрей Евгеньевич поймет шутку, но тот понял и улыбнулся.       Крис уже обсуждал важные вещи с не-Андреем и другими посетителями в белых рубашках. Бармен увлеченно разбирал очередной поднос, отделяя мусор от грязной посуды. Другие посетители, про которых Шурик не мог сказать ничего определенного, занимались своими посетительскими делами: заказывали еду и напитки, болтали, смеялись, пытались перекричать друг друга.       — Выйдем? — предложил Андрей Евгеньевич.       — Давайте, — согласился Шурик.       Андрей Евгеньевич пошел к выходу из зала, где Шурик познакомился с не-Андреем, барменом и бабочкой на кофейной пенке.       Снаружи — в другом, самом обычном зале, сидел за столиком и пил чай почти позабытый Шуриком Алексей Юрьевич.       Переходя из одного мира в другой, Шурик отчетливо ощутил, как переступает грань. Впереди маячила прямая спина Андрея Евгеньевича. Позади была непонятная, привлекательная тайна, куда интереснее квартирки, биофака и домашних скандалов.       — Так и знал, — будто подводя итог долгому докладу, сказал генетик с такой желчью в голосе, что Шурик чуть не подавился ей.       — Вы кто? — спросил Андрей Евгеньевич, который принял слова генетика на свой счет, потому что в зале сидело совсем мало людей, и громкая едкая реплика могла относиться только к его появлению.       — Алексей Юрьевич, — представился генетик, вставая из-за стола. Стул, который ему пришлось отодвинуть, проскрипел на весь зал, привлекая внимание.       Тошнота вернулась тут же.       — Вы преподаватель Александра Игнатовича? — спросил Андрей Евгеньевич.       Шурик чуть не ляпнул, что пошутил про Александра Игнатовича, и на самом деле его зовут Шуриком, но тошнота была уже такой сильной, что он передумал открывать рот и побежал к выходу.       — Саша! — закричал Алексей Юрьевич, которого явно не заботило внимание случайных зрителей так же сильно, как это заботило Шурика.       Хлопнула дверь. Свежий воздух столицы пах бензином, дешевыми духами и шавермой. Шурику стало чуть легче, он прислонился к стене рядом с дверью кафе, наклонился, уперев ладони на бедра, и стал повторять про себя, что все в порядке. Школьный психолог утверждал, что это должно помочь ему почувствовать себя лучше, и, хотя до сих пор особого эффекта не было, Шурик для себя решил, что это дело времени, и, если продолжать, — когда-нибудь обязательно поможет.       Дверь хлопнула еще раз.       Шурику не хотелось оборачиваться и смотреть, кто вышел: Алексей Юрьевич или Андрей Евгеньевич. Хотелось остаться снаружи ящика Шрёдингера и представлять.       Если окажется, что вышел Алексей Юрьевич — начнется скандал. Он явно завелся. И уж когда он заводился — его было не остановить. Надо ведь ухитриться следить за собственным студентом… фотографии еще эти. Шурик явно облажался и сделал что-то, чего делать было нельзя, там — в комнате с барменом, не-Андреями и Андреем Евгеньевичем. Может не стоило пить кофе с бабочкой?       Если окажется, что вышел Андрей Евгеньевич, Шурику придется, разумеется, отвечать, какого лешего какой-то неизвестный тип, Алексей Юрьевич, сказал человеку с таким тихим и уверенным голосом, как у Андрея Евгеньевича: «Так и знал». Таким людям, как Андрей Евгеньевич, нельзя говорить: «Так и знал». Это видно по их прямой спине, кожаной портупее, которая торчит из-под пиджака, и пристальному взгляду. Шурик просто не представлял себе, как можно оправдаться после: «Так и знал».       — Курите? — спросил Андрей Евгеньевич.       — Иногда, — вырвалось у Шурика.       — Я иногда тоже курю.       Шурик ждал минуту, а может — вечность, что будет дальше, но никто не трогал его, не лез с другими вопросами.       Он посмотрел вбок, еле-еле шевельнув головой, скосив глаза так, что они заболели от усилия. Лишь бы себя не выдать.       Андрей Евгеньевич курил, разглядывая редких прохожих на другой стороне улицы, вывески магазинов и кафе, проезжающие машины.       Шурик убрал взгляд и задумался, что Андрей Евгеньевич будет делать, если просто остаться стоять, дышать и убеждать себя по совету школьного психолога, что все хорошо. Как быстро у него сдадут нервы?       Время превратилось в пачку сигарет. Шурик считал: одна, две, три, четыре… На пятой Шурик испугался, что Андрей Евгеньевич прямо на месте скончается от рака легких, поэтому развернулся и сказал:       — Не зовите меня, пожалуйста, Александром Игнатовичем, я вам в сыновья гожусь, что вы, в самом деле.       Андрей Евгеньевич обернулся к нему, кивнул — мол, принял к сведению — и отвернулся обратно к толпе, продолжая курить.       — Я — Шурик, — представился Шурик.       — Очень приятно, — ответил Андрей Евгеньевич, притушил сигарету и выбросил бычок в урну.       — Что вы ему сказали?       — Что нам с тобой нужно поговорить.       — О чем?       — В прошлом году у меня умерла жена.       Шурика окатило сначала волной ужаса, а потом — волной холода. Он посмотрел на Андрея Евгеньевича и промолчал в ожидании продолжения.       — У нас с ней был ребенок, — сказал Андрей Евгеньевич. — Мы похоронили его семь лет назад.       Холод, окативший Шурика, превратился в жар. Генетик Алексей Юрьевич, жалкие попытки выбить у бати копейку за успехи в учебе, тела на квартирке, тошнота, воздух — все перестало иметь значение в один момент.       — Мне очень жаль, — сказал Шурик.       — Я вижу.       До Шурика не сразу дошло, как Андрей Евгеньевич увидел, что собеседнику жаль, но порыв столичного ветра, пропитанного запахом шавермы, обдул слезы на щеках. Они больно укололи Шурика.       — У тебя проблемы, — сказал Андрей Евгеньевич. — У меня тоже проблемы. Крис думает, что наши проблемы подходят друг другу.       — Вы по ней скучаете? — спросил Шурик.       — Наверное, да, — ответил Андрей Евгеньевич. На его щеках не было слез, ветру нечего было обдувать, но Шурик видел, что что-то внутри все равно колет Андрея Евгеньевича.       — У меня, — сказал Шурик, — никогда не было такого человека.       Андрей Евгеньевич ничего не спросил, продолжая не-плакать.       — У меня никогда не было, — попробовал объяснить Шурик, — такого человека, по которому будешь скучать, если его не станет.       Уже когда слова вылетели наружу, Шурик понял, какую жестокую глупость сморозил в очередной раз. У него ведь были родители: батя, который обещал копейку, мама, которая учила читать целых пять лет, даже брат, который терпел и не «выбивал дурь», как другие ребята в школе.       Он изо всех сил пытался любить их как следует, просто у него не получалось. Иногда, злясь на себя, он больно бил кулаком по стене, чтобы содрать кожу, но кроме боли и обиды на самого себя — все равно ничего не чувствовал.       Если бы мамы, папы и брата не стало, единственное, что Шурик ощутил бы, — было легкостью.       Школьный психолог сказал Шурику, что это он так просто воображает себе, а если что случится на самом деле, тогда-то Шурику будет уже не до легкости.       Но Шурик не знал, как еще передать другому человеку свое одиночество, поэтому просто кивал.       Он ведь не желал никому зла, ни бате, ни брату, ни тем более маме… он просто хотел, чтобы в его жизни был такой человек, которого боишься до дрожи в руках потерять. И радуешься каждой секунде, пока этот человек не потерялся.       — Сколько тебе лет? — спросил Андрей Евгеньевич.       Будничный вопрос, как из детства, привел Шурика в чувства.       — Девятнадцать, — ответил он, мысленно сверившись с календарем.       — Завтра я буду здесь к восьми часам. Если хочешь — приходи. С меня — кофе и бутерброды. Могу подбросить домой после клуба, если тебе будет удобно, — сказал Андрей Евгеньевич.       — И что мы будем делать? Тут же БДСМ клуб, мне Иннокентий рассказал, — ответил Шурик.       — Будем говорить, — сказал Андрей Евгеньевич. — Тут же БДСМ клуб.       Шурик посмотрел на дверь, за которой остался Алексей Юрьевич, и стал подбирать слова, чтобы объяснить, сколько проблем может возникнуть из-за того, что генетик преподает у него генетику, а мама с папой — подозревают в употреблении наркотиков, а декан — их хороший знакомый.       — Я с ним поговорю, — сказал Андрей Евгеньевич.       Шурику захотелось обнять его, поэтому он развернулся и быстро пошел к метро.

***

      Из-за того, что мама предпочитала разъяснительные беседы тумакам, а может вопреки этому — Шурик всегда остро чувствовал приближение «больших неприятностей».       У мамы появлялся особый взгляд, она поджимала губы и резко вдыхала, как будто боролась с собой или может быть даже с воздухом за право жить и высказываться.       — Ты чего, ма? — спросил Шурик, срывая пластырь с будущей раны.       Они стояли на крохотной кухне, заставленной старой советской мебелью, которую мама Шурика тщательно обклеивала новыми слоями разноцветной пленки каждые пару лет. Шурик мог бы назвать, что скрывается под ядовито-зеленой последней версией, но эти мысли всегда оставались где-то позади, а наруже болтались мамины поджатые губы и особый взгляд.       — Я все знаю, — сказала она, вздернув нос, потому что брат Шурика и даже батя Шурика — они оба сразу же начинали с ней спорить.       — Совсем-совсем все? — по-детски пошутил Шурик и виновато улыбнулся.       Раньше он действительно считал, что мама знает «совсем-совсем все».       — Не ерничай! — осадила мама.       — Можно я блин съем? — попросил Шурик.       — Можно, — разрешила она.       Шурик сел за стол, налил чаю из чайника, достал из стопки посреди стола толстенький румяный блин и положил на свою тарелку.       — Варенье положи, — сказала мама, делая еще один особый вид. Он означал, что на время установлено перемирие, но оно завершится, как только Шурик положит варенье.       Поэтому он никогда не клал варенье.       Но это никогда не помогало.       — Шура, я все знаю, — повторила мама и села напротив, будто закрываясь от Шурика ровной стопкой блинов. Он остро почувствовал, что совершенно не голоден.       — Ма, ты про что?       — Где ты вчера был? — нахмурилась мама.       — Меня вчера Алексей Юрьевич… это… со своими друзьями познакомил, — сказал Шурик, пытаясь понять, врет или нет…       — Ты мне не ври! — почему-то разозлилась мама.       — Да я…       — Не ври мне! — она совсем разозлилась и хлопнула лопаточкой для переворачивания блинов по столу.       На сковороде жалобно шипел блин.       — Ма, да я правда…       — А позавчера?! — она сорвалась на крик.       Шурик уронил вилку, зажал ладонями уши и стал считать: раз, два, три… Перед носом маячили сигареты, которые курил Андрей Евгеньевич. Одна сигарета, две сигареты… Сказать ему, что ли, что нельзя пять сразу курить…       — Шура, прости, — прошептала мама, но не стала тянуть к нему руки, потому что так было бы еще хуже. — Давай просто поговорим. Ладно?       Шурик убрал руки от ушей, досчитал пятую сигарету, отломил кусочек блина и съел.       — Ма, да я все. Честно, — сказал Шурик и попробовал честно улыбнуться, но у него никогда не выходило улыбаться «под заказ». Поэтому на фотографиях он получался тем еще страшилой.       — Чего «все»? — накинулась мама.       Блин позади нее замолчал и стал в отместку за ее безразличие пахнуть паленым.       — Ма, я больше не пойду туда… к этим… ну, к тем, про которых ты говорила, что они — плохая компания. Они — плохая компания, я сам знаю, ма. Все, я туда больше не пойду. Только ты…       — Чего? Отцу не говорить?! — вскинулась мама. — Так отец все знает! Как мне ему не говорить-то? Он по счетам платит, Шурочка!       — Ма… я правда, правда-правда. Меня Алексей Юрьевич познакомил… я сегодня вечером опять пойду. Они там… хорошие. В костюмах, все такое. Кофе пьют.       — Кофе пьют? — опешила мама.       — Ну да, — растерялся в ответ Шурик. Ему-то вроде как было понятно, чего они там кофе пьют, но теперь, когда мама опешила, он и сам стал думать, чего они там пили кофе… Вроде взрослые мужики… ну и не только мужики — всякие там были. И пили кофе, чай. Газировку даже. Как дети.       — Шура, можно я с тобой схожу? — прикусив губу, спросила мама.       — Ма, ну ты чего… мне же девятнадцать лет уже… как я там с тобой… ну и потом… там же Алексей Юрьевич…       — Да что еще за Алексей Юрьевич? — разозлилась мама.       — Да генетик наш! — воскликнул Шурик. — А, так ты не поняла! Так он же наш генетик. Препод наш, понимаешь? Привел меня туда… ну, посидели, там, кофе выпили.       — Препод?.. — удивилась мама.       — Угу, препод. Он ничего, нормальный вроде. Захотел вот сводить.       — Ты с ним опять пойдешь? У вас там кружок генетики?       — Да… не, мам, я теперь без него. Там не то что кружок. Ну, такой… как бы клуб…       — Где кофе пьют? — насторожилась мама.       — Да, типа… ну, как бы там… получается, типа, клуб любителей кофе, ма.       — И что там за кофе такой?       — Ну… вот я там вчера увидел, как на молочной пенке, которая поверх кофе, делают узоры. Там их бариста сделал бабочку, и она была как живая, ма. Честное слово, я думал, что она полетит… очень красиво. И они там вот сидят, пьют кофе… болтают. Меня в семь ждать будут.       — Кто? — строго спросила мама.       — Ну, там будет, наверное, Андрей Евгеньевич, — выдал Шурик, хотя ему очень-очень не хотелось этого делать. Он как будто Родину продавал за блин и возможность выйти из-за стола.       — Какой Андрей Евгеньевич? Только что же был Алексей Юрьевич! — заявила бдительная мама.       — Да я сам сначала оху… очень удивился, — вовремя поправился Шурик. — Как-то все завертелось.       — Так… ладно, и там, значит, будет Андрей Евгеньевич… и сколько Андрею Евгеньевичу лет?       — Да кто его знает, ну, сорокет есть, наверное, — сказал Шурик, почесывая затылок, потому что мама превратилась в дотошного следователя, несмотря на то, что у нее под носом, вернее — за носом, догорал блин на плите.       — Он сутенер? — строго спросила мама.       — Слушай, ма… я честно у него не спрашивал, но я спрошу, — улыбнулся Шурик, потому что невозможно было всерьез представлять Андрея Евгеньевича сутенером. Он был настолько не-сутенер, что по шкале сутенерства был на противоположной стороне, где-то в области воспитателей из детского сада и продавцов мороженного.       — Ну ты спроси, — сказала мама и потом все-таки тоже улыбнулась.       Ей пришлось отругать блин за то, что тот вероломно сгорел на плите, но потом они с Шуриком стали обсуждать всякие мелочи про квартиру, учебу и еду на завтра. Мама оттаяла. Шурик решил, что никогда в жизни не спросит у Андрея Евгеньевича, не сутенер ли он часом, но он уже хорошо усвоил, что мама часто говорила иносказательно и научился понимать, когда это «иносказательно» включается. Поэтому это вроде как и не был обман, что он, на самом деле, не спросит. Он доел завтрак и поехал в универ.       Пары вяло текли одна за другой, прерываясь на сумасшедший бег между аудиториями. Шурик привычно садился на галерку, пытался кое-как записывать конспекты, но то и дело отвлекался и рисовал узоры в кругах.       — Чего это у тебя? — спросил Серега, подсев на английском.       — Так, фигня, рисую вот, — ответил Шурик, перевернул страницу и попытался переписать предложение с доски.       — Ну ты выдал вчера, конечно! — шепотом восхитился Серега.       — Чего я выдал-то? — испугался Шурик.       — Да про гены эти сабмиссивные. Лихо ты загнул, конечно.       — Ага… — ответил Шурик, старательно выводя английские буквы.       — Так ты это… ну, сам-то пробовал?       — Чего пробовал?       — Ну… всякое…       Шурик вопросительно покосился на него. Чего он только не пробовал… один раз даже жвачку в ухо попытался запихнуть — хорошо, батя остановил вовремя, а то не обошлось бы без лора.       — Ну… сабмиссивное, — прошептал Серега, делая страшное лицо.       — Без понятия, — ответил Шурик, отвернулся обратно к тетрадке и стал выводить: «then, than»…       — Жалко, — отозвался Серега и вздохнул так же тяжело, как мама, когда боролась за жизнь.       Шурик даже хотел предложить ему сходить в клуб, но потом подумал, да кто этот Серега, собственно говоря, такой, чтоб его еще в клуб водить… Сел зачем-то, рисовать мешает…       Но слова, которые Серега так между прочим обронил в их коротком разговоре, не давали Шурику покоя до самого вечера. Они звучали эхом во всех песнях, которые Шурик слушал по дороге от вуза до дома, а потом — от дома до метро, а потом от метро — до клуба.       Утром с мамой Шурик думал, что идет пить кофе со странными взрослыми, и вроде как ничего особого в этом не было. Может про книжки поболтают, может еще про что. Но Серега напомнил Шурику, что дело было не в кофе, не в книжках и даже, строго говоря, не во взрослых мужиках. Так просто сложилось, что Андрей Евгеньевич был взрослым мужиком, а он ведь мог оказаться молодой девушкой или еще кем. Дело ведь было в том, какая ровная у Андрея Евгеньевича была спина, и еще он курил, и вроде бы он пил даже не кофе, а просто черный чай, хотя это Шурик не запомнил наверняка.       Денег после обеда в столовой хватало только на проезд до клуба. Шурик нырнул в метро, достал телефон и стал искать в интернете книжку сказок с историей про девочку, у которой догорали спички.       Дважды он проехал свою станцию, стал нервничать, убрал книжку, уставился на табло, где горела полоска, разделяющая его с клубом, и пытался изо всех сил не обращать внимания на стоящих вокруг людей.       Пахло бомжами, селедкой и едким мужским дезодорантом. Шурик вспомнил, что не сходил утром в душ — слишком отвлекся на разговор с мамой и засиделся на кухне. Стало жутко, что на входе его обнюхают и не пустят.       Кто обнюхает?       Овчарки, как на таможне из новостей, которые смотрит батя…       Шурик понял, что проехал до конца ветки.       Понял по пустынному вагону, радостному голосу диктора и догорающей полоске.       Понял, что опоздает. До семи оставалось две минуты. Ему нужно было минимум пятнадцать на то, чтобы вернуться (и это если очень-очень-очень повезет), а потом еще десять-двадцать — на то, чтобы дойти до клуба.       Щеки вспыхнули огнем, подкатила тошнота. Шурик выбежал из вагона — наружу, на свежий воздух. На него оглядывались — он замечал, но тошнить сильнее уже не могло.       На улице лил дождь.       Холодная осенняя вода окатила с ног до головы сплошным потоком. Промочила рубашку, кофту, брюки, кеды…       В таком виде даже домой возвращаться было стремно. Мама начнет ругать, что он забыл зонт. Батя, если уже вернулся, даст затрещину и скажет, что нужно повзрослеть. Брат будет с укором смотреть с фотографий.       — Пиздец, — сказал Шурик.       — Понимаю, братишка! — откликнулся бегущий под крышу торгового центра бомж, которым пахло в вагоне.       Шурик достал телефон, по которому потекли дождевые капли, и посмотрел на время: 19:00.       — Бздынь, — сказал телефон.       Шурик прищурился, но дело было не в его зрении, которое внезапно подвело, а в каплях воды на экране телефона. Цифры казались незнакомыми.       — Алло? — спросил Шурик, приняв вызов на свой страх и риск. Вечерами звонили толкачи. Толик и Лелик — то ли братья, то ли не совсем, он не разбирался. Звонили и предлагали пересечься из-за очередной «скидки».       — Привет, Шурик, — сказал Андрей Евгеньевич.       — Вы… извините, — промямлил Шурик.       — Ладно, — легко согласился Андрей Евгеньевич. — За тобой заехать?       — Заехать? — удивился Шурик.       Огляделся, посмотрел на пустую площадь возле станции метро, где на него выливалось облако.       — Я мокрый, испачкаю все, — сказал он. — Давайте я завтра приду, а?       Что ему, этому Андрею Евгеньевичу с прямой спиной, делать, что ли, больше нечего, только катать студентов по Москве? Сейчас быстро достать из недр памяти телефоны Толика с Леликом, и может даже ночью дадут перекантоваться. Вещи обсохнут. А утром на пары…       — Я тебе книгу привез почитать — думал отдать, — сказал Андрей Евгеньевич.       — Книгу? Про что?       — Про кофе.       — Целую книгу про кофе?       — Да, вся книга про кофе.       — И про пенку есть?       Шурик поймал себя на странной, давно позабытой интонации, которая в последний раз была у него, когда батя сказал, что не будет покупать велик «неблагодарному говнюку».       — Вроде бы есть, — сказал Андрей Евгеньевич. — Хочешь, посмотрю? Она еще не распечатана.       — Не надо! — спохватился Шурик.       Ему стало жутко смешно. Так жутко, что он расхохотался на дождик и сам себя испугался.       Было бы здорово сидеть в клубе. Даже не в той зловещей половинке «для взрослых», а на той, которая «для детей», куда можно просто зайти с улицы. Можно было бы занять дальний столик и листать книгу про кофе. И пить кофе.       И он даже может принести книгу домой, если Андрей Евгеньевич правда одолжит ее, и тогда мама поверит, что он ходил в клуб, а ведь он правда собирается…       — Тебя подкинуть? — еще раз спросил Андрей Евгеньевич.       — Угу, — ответил Шурик, улыбаясь трубке, дождику и бомжу, который с недоумением косился на него из-под навеса торгового центра.       Андрей Евгеньевич рассказал Шурику, где будет удобней припарковать машину, и по стечению обстоятельств, которые показались Шурику крайне подозрительными, этим местом оказалась крытая остановка автобуса.       Машина подъехала быстро. Черная и безликая, с простым номером. Никаких примочек. Шурик насторожился еще сильней.       Кто его знает, что на уме у Андрея Евгеньевича. Жена умерла, ребенок умер, может он решит избавить мир от безответственного Шурика и прихватит его «плюс один» в какой-нибудь автокатастрофичный суицид?       Открылась дверь. В салоне сидел и смотрел на Шурика Андрей Евгеньевич.       Шурику жутко хотелось сесть, но он понимал, что ничего не смыслит в самообороне, машинах, суициде… То есть шансов, в случае опасности, никаких. И тут уже не Толик с Леликом, от которых можно рукой отмахнуться и уйти, а они только кричать вслед будут. Здесь человек явно… как бы сказали в советских книжках, «тертый калач». Хотя с виду кажется, что его никакая терка не возьмет, не то что Шурик и его попытки отбиться.       — Хочешь, я тебе такси вызову? — спросил Андрей Евгеньевич.       Такси Шурику не хотелось. Но он уже давно усвоил, что не все желания нужно воплощать в жизнь. Например, жвачку в ухо точно не стоило запихивать, как бы его ни бесили крики брата.       — Шурик, там автобус ждет, мне бы отъехать нужно, — сказал Андрей Евгеньевич. — Подождешь?       Шурика так поразило сочетание ненавязчивости и настойчивости, название которому он никак не мог придумать, что он прыгнул в машину и хлопнул дверью, оглушив сам себя.       — Пристегнись, пожалуйста, — попросил Андрей Евгеньевич.       Шурик послушался, хотя промокшие, промерзшие пальцы еле слушались его.       — Тебя домой или в клуб? — спросил Андрей Евгеньевич, вырулив на дорогу.       — Мама ругаться будет, — ответил Шурик, чувствуя себя настолько маленьким мальчиком, что это злило.       — Я могу одолжить сухую одежду, если хочешь, — сказал Андрей Евгеньевич.       Это уже было слишком…       — Да что вы за человек такой! — взорвался Шурик.       Андрей Евгеньевич даже не моргнул, продолжая ехать с рекомендованной скоростью, то есть как черепаха.       — Что вы ко мне привязались?! Я просто… я просто станцию проехал, понятно?! Это еще ничего не значит! Ясно вам? Я так сам решил! Сам! Захочу, и выйду из вашей машины!       — Ладно, — согласился Андрей Евгеньевич, снизил скорость и остановился возле клумбы.       Шурика трясло от злости, раздражения, но сквозь это отвратительно чувство он, наконец, нашел нужное слово для человека, в котором сочетались ненавязчивость и настойчивость.       Идеальный.       — Шурик, мне нужно ехать, тут можно только остановиться ненадолго, — сказал Андрей Евгеньевич. — Давай поговорим в клубе? Или выходи, если хочешь.       Пришлось проглотить слезы несколько раз, чтобы ответить:       — Угу.       Машина поехала дальше. Андрей Евгеньевич молчал и ничего не говорил ни про крики Шурика, ни про дорогу, ни про политику. Просто ехал, внимательно следил за дорогой, включал поворотники. Припарковался в пяти минутах от клуба.       Шурик вышел и остался у машины. Теперь его трясло больше от холода, чем от злости, а еще начали накатывать усталость и голод. Андрей Евгеньевич достал с заднего сидения сверток в простой коричневой бумаге, но не стал протягивать, просто запихнул под мышку. И все равно Шурик понял, что это — ему. Та самая книжка, из-за которой он не поехал за дозой.       В клубе никто не обратил на них внимания, как будто они сто лет приходили сюда. Шурик не знал, сколько именно лет ходил в клуб Андрей Евгеньевич, поэтому не было странно, что на него не смотрят, но то, что толпа людей смогла не пялиться на промокшего насквозь худого нелепого парня, было хорошим знаком.       — Я попросил у Криса штаны и футболку, — сказал Андрей Евгеньевич возле стола, где раньше сидели мужчины в костюмах, а теперь — никто не сидел, только табличка «Забронировано». — Переоденешься?       Шурик пытался найти повод сказать «нет», пошутить, проехаться по поводу этого предложения, ляпнуть что-нибудь в духе «сабмиссивных генов», но ему так хотелось просто надеть сухое, выпить кофе и почитать книжку, что он молча взял протянутые вещи и полотенце, сходил в туалет, переоделся и вернулся. Мокрую одежду попросила официантка и унесла куда-то «быстренько высушить».       Когда он сел за стол, табличку «Забронировано» уже унесли, а вместо нее поставили кружки с кофе и тарелку с бутербродами.       Шурик покосился на Андрея Евгеньевича.       — Ешь, если голодный, — сказал тот, взял ближайший бутерброд и сам начал есть.       Книжка лежала на стуле рядом с Шуриком и как будто ждала своего часа. Он поел, выпил очень вкусный кофе с очередной бабочкой. Андрей Евгеньевич попросил еще бутербродов, а пока их готовили, Шурик поднял сверток, осторожно развернул бумагу и закрыл глаза.       У него так давно не было повода надеяться, что даже сейчас, хотя все шло очень хорошо, и ничего подозрительного, странного, страшного вокруг не было, Шурик все равно не позволял себе быть на сто процентов уверенным, что в свертке книга про кофе. Фантазия подкидывала самые разные варианты, от бомбы, как в триллерах, до камасутры, как на эротических каналах. Да кто знает, что в голове у взрослого человека, который ходит в бдсм-клуб? Уж точно не ромашки и васильки…       Он открыл глаза и посмотрел на обложку: «Самое полное издание…». Бла-бла-бла. Взгляд выхватил кружку кофе, кофейные зерна, пару улыбающихся моделей, которые были одеты как бариста, но Шурик все равно видел в них моделей. Никакой бомбы. Никакой камасутры. Все честно — все карты на столе. Эта простота так заворожила Шурика, что он, видимо, открыл рот…       — Ворона залетит, — сказал Андрей Евгеньевич.       И Шурик понял, что открыл рот, засмеялся, отложил книгу и схватил еще один бутерброд.       Весь вечер они обсуждали кофе, разные вкусы, разные способы приготовления. Шурик открыл книгу, полистал ее, зачитал вслух несколько «забавных фактов». Андрей Евгеньевич рассказал, что в детстве ему заваривали цикорий, и он думал, что это и есть — кофе, а потом попал в гости к родственникам, и те налили ему настоящий кофе, а он сказал им, что кофе испортился. Шурик слушал так внимательно, как не слушал ни на одной лекции. Другой человек сидел прямо напротив него и просто так рассказывал о своей жизни. Не ждал от Шурика ничего, не требовал, не просил — просто рассказывал.       К одиннадцати в клубе началось оживление. Сразу несколько человек повскакивали со своих мест, пошли к барной стойке, в туалет, на выход — в разные места, но одновременно.       — Что случилось? — спросил Шурик.       — У них сегодня здесь одно мероприятие, давай по домам? — ответил Андрей Евгеньевич.       — Мероприятие? — удивился Шурик.       Андрей Евгеньевич промолчал, но левый уголок его губ чуть приподнялся, а глаза улыбнулись. Шурику стало неуютно и хорошо, он отвернулся, схватил книжку, оберточную бумагу, бутерброд…       Официантка принесла одежду. Она была так занята подготовкой к «мероприятию». Пришлось переодеваться. Шурик торопился, но даже брюки застегнулись с трудом, а на рубашку ему пришлось потратить не меньше пары минут. Дрожали пальцы. Но не как в семь вечера под дождем возле станции метро, а как листья у деревьев от летнего ветерка.       — Подвезти домой? — спросил Андрей Евгеньевич.       Они вышли снова никем не замеченные вместе с парой других гостей.       — Давайте я лучше на метро, — ответил Шурик. — Почитаю по дороге…       — Хорошо, — легко согласился Андрей Евгеньевич. — Завтра я не смогу приехать…       … сквозь шум в ушах Шурик услышал…       — … послезавтра?       — Что вы сказали? — переспросил Шурик.       На короткий миг, на бесконечно долгую секунду, ему показалось, что Андрей Евгеньевич скажет, что не может больше с ним увидеться.       — Ты сможешь послезавтра? Я буду без книги, но можем обсудить эту, — сказал Андрей Евгеньевич и улыбнулся… целиком. Весь. Не одними глазами или уголком губ, а весь.       — Ладно! Да, конечно! — ответил Шурик с запозданием осознав, что сорвался на крик.       — Хорошо. Тогда до послезавтра. Звони, если поменяются планы.       Шурик махнул рукой и пошел в сторону метро. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, и он прижимал его книжкой про кофе.       Город улыбался, подбадривал гулом футбольных болельщиков на другой стороне улицы, подмигивал огнями перегоревшей рекламы. Шурик совсем расслабился, начал мурлыкать под нос песню из старого мультика и решил, что завтра после пар вернется домой пораньше, чтобы почитать книгу.       — Явился? — с порога спросил отец.       Все, что было в Шурике радостного, рухнуло на землю. Удержать он смог только книжку, и батя, будто догадался, как она важна, схватил ее и вырвал из рук.       — Это еще что такое? — сердито спросил он.       Шурик не стал отвечать, что это книга, потому что знал, что из-за этого отец разозлится сильнее, хотя не понимал, почему.       — Молчишь? — отец все равно разозлился сильней.       Шурик опустил голову, приготовился к затрещине и получил сразу две, после чего мозолистая отцовская рука пропихнула его в квартиру на цветастый половик.       — Разувайся, — велел отец.       Шурик стал разуваться, хотя дрожащие руки мешали ему сделать это быстро.       — Чего ты там копаешься?       — Я щас… я щас… — волновался Шурик.       — «Щас»… «щас»… — огрызнулся отец. — Чего ты мямлишь? Разговаривай с отцом нормально!       Шурик не стал отвечать, что понятия не имеет, как разговаривать не только с отцом, а в принципе с другими людьми. И что всего лишь вернулся домой. Но мама объяснила Шурику несколько лет назад, в выпускном классе, что иногда батя отчитывает его не за то, что произошло только что, а за поступки, которые Шурик совершил намного раньше. Просто батя был так устроен, что долго терпел, а потом вываливал, и это надо было перетерпеть. Так что Шурик прикусил губу до боли, заставил руки не дрожать и аккуратно переобулся в домашние тапочки.       — Вот, молодец, — похвалил батя. — Что у тебя тут за книжка-то? Кофе? Ты кофе теперь пьешь?       — Да я так… — ответил Шурик неуверенно и пожал плечами.       — Ну-ну, ладно. Пошли на кухню. Сделаю тебе кофе.       Шурик чувствовал, что идет по тонкому льду, который вот-вот рухнет. Конечно, батя знает про наркотики, притон и все остальное. Они с мамой даже клинику искали. Но Шурик уже два дня — целых два дня! — ничего такого не делает. И завтра не собирался… А после завтра можно будет опять сходить в клуб Криса, пить кофе с бабочками и слушать Андрея Евгеньевича. Поэтому может не нужна клиника? Он же не как эти ненормальные… он же не на герыче сидит… Его даже Крис похвалил.       — Тебе с сахаром? — спросил батя, выливая кипяток в кружки.       — Нет, я без сахара пью, — ответил Шурик.       — Уважаю, — ответил батя.       Он был, по сравнению с Шуриком, довольно большим и грубым, но только из-за того, что Шурик относился к категории тощих болезненных мальчиков-подростков, которые даже в девятнадцать похожи на старшеклассников. На выпускном Шурик заметил, что его батя ничем особым не выделяется среди остальных. И ничего особенно страшного в нем нету — обычный мужчина в пиджаке и брюках. Мама все время поправляла ему галстук, и он был похож на типичного героя комедий про американские семьи.       Но на кухне Шурику казалось, что батя занимал собой все пространство. И все, что батя говорил, слышалось Шурику криком. На всякий случай, он садился на краешек стула, сжавшись, и держал кружку краями пальцев. Чтобы показать, как мало ему надо от этого места. И еще ему казалось, если он сожмется совсем сильно, бате нечего будет бить.       — Ладно, Сань, давай по-мужски, — начал батя, усаживаясь напротив.       Две кружки кофе стояли между ними, совершенно одинаковые, но Шурик попытался найти себе ту, где было налито меньше кипятка.       — Хоть мать и говорит, что у тебя мозги набекрень, я-то знаю, что ты нормальный.       Шурик попытался перевести для себя слова бати: «Мама с тобой возится, но я знаю, что ты взрослый и поймешь». Но в голову лезло другое: «Мать считает тебя ненормальным».       — Сань, я думаю, вот как… Тебе нужна в жизни цель, так?       — Наверное… — неуверенно сказал Шурик. Что ему было нужно прямо сейчас — душ и сон, а потом — в универ, а потом — домой, чтобы читать книгу, которую батя положил на холодильник. Но Шурик легко достал бы ее, встав на стул, и хотя бы эта проблема была бы решена.       — Точно нужна. У меня в жизни была цель, — продолжил батя, — поставить вас с братом на ноги. Понял?       — Спасибо, — на всякий случай, сказал Шурик.       — Вот! — батя назидательно воздел палец. — Вот, и тебе нужна цель. Ты кем хочешь стать?       — Биологом? — спросил Шурик.       — Эй, сынок… — батя нахмурился. Это был плохой знак. В любой момент батя мог взорваться, Шурик услышал звон выдернутой чеки.       — Извини.       — Давай, поговори со мной. Чего ты хочешь? Ну? Тачку?       — Не особо, — честно ответил Шурик.       Батя нахмурился сильнее, но Шурик все еще не понимал, где совершает ошибку.       — Может ты учиться не хочешь? — продолжил батя.       — Может… — неуверенно ответил Шурик. — Может… ну, не там? В смысле… я подумал, что вот может мне стать бариста, как Иннокентию, например.       — Кем? — удивился батя.       — Ну это, типа, человек, который варит кофе.       — Поваром?       — Нет, ну это, типа, вроде бармена, только не всякие коктейли, а, типа…       — Никаких «типа»! — взорвался батя, хлопнул по столу. Кофе выпрыгнул из кружек и потек по маминой бежевой скатерти. Расползающиеся пятна принимали причудливую форму: побежал по столу кролик, взмахнула крыльями ласточка…       — Извини, па.       — Чего ты там еще выдумал, а? Какая, прости господи, бариста? Ты еще ногти красить начни. Ходишь в обносках, хоть бы раз рубашку погладил. Биофак тебе не нравится? Ну а я разве виноват, что у тебя мозгов не хватает ни на что другое?       — Так я же не сам…       — Молчать! Только попробуй еще раз поднять эту тему. Хочешь, чтобы нас с матерью под суд отдали? Кто тогда с тобой носиться будет, а?       — Нет, я просто…       — Сначала тройки, потом наркотики, теперь «бариста»… За что мне это, а? Взял бы пример с Алексея. Сходил бы в армию. Да чего я с тобой разговариваю? Ты даже не смотришь. Книжка тебе понравилась, да? Книжка? Вон, беги за ней.       Прежде, чем Шурик успел опомниться, издать хоть какой-то звук, пошевелить хоть одной конечностью, батя уже распахнул окно и швырнул книгу Андрея Евгеньевича на улицу.       — Папа, ты двинутый?! — заорал Шурик.       Батя смотрел на него зло, но растерянно.       На кухню прибежала мама.       — Игнат, ты что сделал? — встревоженно спросила она.       — Сговорились?! — еще больше разозлился батя и покинул кухню решительным шагом.       — Шурочка, что произошло? — спросила мама, когда они услышали хлопок двери родительской спальни.       — М-мне книжку подарили с-сегодня, — пытаясь проглотить панику, ответил Шурик. — Я… я ее домой принес, а он…       — Чего? Чего он, Шурочка?       Шурик показал на распахнутое окно, через которое город насмехался над ним воем сигнализации.       — Он ее выбросил? — уточнила мама.       Шурик кивнул.       Мама побежала в коридор. Он побежал следом. Она накидывала пальто. Он торопливо завязывал шнурки.       Они забежали в лифт и промолчали весь спуск, а потом выскочили на улицу. Сигнализация уже не работала.       — Может не заметят… — пробормотала мама.       Шурик побежал искать книгу. Она валялась в луже. После дождя, который пролился на столицу вечером, не надо было ожидать чего-то еще, но Шурик все равно не мог поверить.       Мама возилась у машины, которая стояла в паре метров от лужи, светила фонариком. Кроме них двоих во дворе никого не было. Над ними свет горел только в одной квартире — их собственной.       — Повезло, — с облегчением сказала мама.       Шурик замер.       — Пошли домой, Шурочка, все в порядке, — она вроде бы даже зачем-то улыбалась.       Шурик спрятал книгу под куртку и побежал.       — Шура! — закричала мама.       Ноги принесли Шурика к станции метро, которая была закрыта. Он обошел ее, увидел удобную лавочку вдали от взглядов случайных прохожих, и сел.       Страницы книги успели разбухнуть. На глянцевой обложке засохли комки грязи. Переплет разболтался.       Шурик раскрыл книгу на главе про узоры. Заботливо собранные кем-то схемы изгибались причудливыми волнами.       Книгу можно было читать, можно было даже принести ее домой, осторожно отмыть и прогладить страницы. Можно было накопить денег и купить такую же. Много чего можно было, но Шурику хотелось только одного — вернуться в мерзкую квартирку.       Потому что, на самом деле, дело было не в книге и даже не в Андрее Евгеньевиче, который, конечно, совсем не разозлился бы, если бы Шурик рассказал ему историю про выброшенную книгу.       Дело было в том, что эта книга была Шуриком. И бате очень хотелось избавиться от него, так сильно, что он, за всю жизнь не выбросивший из окна ни одной мелочи, швырнул подарок Шурика посреди ночи.       Дело было в том, что в глубине души Шурик всегда знал. Мама изо всех сил старалась сделать так, чтобы ужиться с ним в одной квартире, хоть чуть-чуть привести его «в норму». Папа изо всех сил закрывал глаза. Брат? Брату никогда Шурик не был интересен, а до того, как он выпустился из школы, Шурику нельзя было говорить, что они братья.       Наверное, если бы Шурика не было, жизнь у родителей и Алексея сложилась бы гораздо лучше. Было бы больше времени на себя, не нужно было бы объясняться с соседями…       Шурик достал телефон и набрал номер Лелика.       — Слушай, у меня денег нет… можно мне… ну…       — Обойдешься. Чего у тебя там сейчас? Трубка какая?       — Да я не знаю…       — Ладно, приходи, разберемся. Наклевывается одно дело.       — Че за дело?       — Мама не учила, что по телефону такие вещи не решают?       Шурик повесил трубку. Чему его только не учила мама.       Зазвенел телефон.       — Саша?       Шурик не сразу понял, кто это. Потом узнал — Алексей Юрьевич. Потом догадался, что ему могла позвонить мать. Знала, что он не возьмет трубку, если позвонит она, и что слушать не будет даже с незнакомого номера.       Надо же… вспомнила, про кого он рассказывал накануне.       — Алексей Юрьевич?       — Саша, приезжай ко мне. Давай я вызову тебе такси.       — В смысле?       Шурику стало страшно. Он наслушался всякого в новостях и насмотрелся всякого в притонах, поэтому предложение генетика застало его врасплох.       — Мне позвонила твоя мама. Всех на уши подняла… В общем, Саша, если хочешь, переночуй у меня. Я не буду ничего спрашивать и ничего советовать.       — Л-ладно, — согласился Шурик. Ему показалось, что Алексей Юрьевич действительно хочет помочь. Было в его интонации что-то честное, и еще подкупило, что он сам рассказал про звонок мамы. Не держал Шурика за идиота…       Такси приехало почти сразу, Шурик сел на заднее сиденье, пристегнулся и всю дорогу листал грязную книгу. Он вспомнил глаза Андрея Евгеньевича, которые вежливо не смотрели на него, только в сторону, и вспомнил, что осталось уже не так много, когда они встретятся.       Скорее всего, он не заметил, как заснул. Или слишком глубоко задумался. Реальность набросилась на него вместе с жесткими руками, которые вытаскивали его из машины.       — Стойте. Что вы делаете? — сопротивлялся Шурик.       — Саша, это я. Все нормально, — сказал Алексей Юрьевич.       Шурик вывалился из такси, продолжая одной рукой сжимать книгу, и позволил Алексею Юрьевичу довести себя до подъезда. Там пахло любовью к кошкам, автомобильными покрышками и алкоголем.       — Ты как? Замерз?       Ледяные пальцы Алексея Юрьевича схватили Шурика за свободную руку и начали растирать ее.       — Все нормально, — Шурик попытался вырваться, но пальцы не пускали.       — Ничего, сейчас согреешься, — сказал Алексей Юрьевич и выпустил изо рта горячее дыхание прямо на пальцы Шурика.       Запахи кошачьей мочи, резины и алкоголя перебила резкая вонь чужого ужина, Шурик понял, что еще секунда, и его стошнит, поэтому резко дернул руку и стал торопливо вытирать о куртку.       Открылась дверь лифта. Алексей Юрьевич широким жестом указал на вход. Шурик замер.       — Что случилось, Саша? — спросил Алексей Юрьевич.       В голове Шурика мелькали варианты, которые он мог выбрать для ответа. Он представил себя участником телевизионного шоу, где дается четыре: A, B, C, D.       Вариант А: рассказать Алексею Юрьевичу, что уже много лет жизнь катится под откос, что родители забили болт на Шурика и изо всех сил пытаются не стыдиться его хотя бы друг перед другом.       Вариант B: объяснить Алексею Юрьевичу, что резкие запахи и грубые прикосновения выбивают Шурика из реальности в причудливые приступы то ли панических атак, то ли эпизодов шизофрении, словом, делают похожим на героя фильмов про «особенных» людей.       Вариант C: сказать, что даже если бы Шурик был девушкой, за которой Алексей Юрьевич ухаживает, ему не стоило бы в двадцать первом веке демонстрировать галантность пещерного человека.       Вариант D: промолчать.       Шурик выбрал вариант D, потому что слишком устал за ночь, хотел оказаться в чьей угодно постели и заснуть.       В молчании они проехали на шестой этаж, потом вышли, Алексей Юрьевич распахнул дверь квартиры. Повеяло восточными благовониями и пловом. Шурик ступил на стильный черный половик, прижал поближе книгу и стал осматривать коридор.       Чувствовалось, что Алексей Юрьевич или кто-то, кто жил в квартире с ним, вложили в обстановку душу. Шурик будто попал на страницы модного журнала или в современный сериал про успешных молодых людей.       — Заварить чаю? — предложил Алексей Юрьевич, швырнул пальто на вешалку так небрежно, что это бросилось в глаза Шурику, и стал пилить его прожигающим взглядом.       «Ебушки-воробушки», — вспомнил Шурик присказку одной девочки из притона. Она повторяла ее, когда рассказывала про своих папиков-спонсоров, на деньги которых и отрывалась в притонах. Фраза приклеилась в воображении Шурика к людям, которые внезапно и совершенно ни к месту начинали с ним флиртовать.       Обычно это были женщины средних лет. Он ни разу не спросил, бездетные или с детьми (это было бы грубо даже по его меркам), но интуиция подсказывала, что все же бездетные.       Но встречалось всякое.       Шурик сложил одно с другим, прогулку вместо пробитой латыни, свидание в клубе… Наверное, в своей голове Алексей Юрьевич считал это свиданием, хотя Шурик из всего запомнил только бабочку на кофе и Андрея Евгеньевича.       — Ты какой любишь? — спросил тем временем Алексей Юрьевич и совершенно ненавязчиво провел рукой по идеально уложенным посреди ночи волосам.       — Вы… типа, мой преподаватель, — сказал Шурик.       Как выразилась бы мама, невпопад.       Но Алексей Юрьевич, наверное, все понял, потому что поменял позу, слегка осунулся, скривил губы.       — Извини, — сказал он. — Так какой чай?       — Я кофе люблю, — пробормотал Шурик.       — Ночь — какой кофе.       — Любой.       Алексей Юрьевич продолжал пилить его взглядом, и Шурик надеялся, что тот не представляет, как это больно — выдерживать взгляд человека, который хочет тебя убить. Потому что если Алексей Юрьевич представлял, то оправдывать его было глупо.       Они перетекли на кухню. В центре модного стола салатового цвета стояла ваза с георгинами. Шурик знал их название, потому что на спор в первом классе выучил названия всех цветов, которые продавались в цветочных магазинах в округе. Мама обещала ему за это новый портфель, но в итоге купила пенал для карандашей.       Теперь Шурик уныло сидел под радостными георгинами и ждал, пока заварится чай из пакетика.       — Ну, рассказывай, — предложил Алексей Юрьевич и положил голову на ладонь.       — В смысле? — удивился Шурик.       — Что у тебя случилось?       Шурик хотел было напомнить Алексею Юрьевичу, что тот обещал не расспрашивать ни о чем, но ему не хотелось отвечать так человеку, который безвозмездно пустил его в дом.       — Батя разозлился и выкинул книжку.       — Книжку?       В этом месте Шурику стоило достать книжку из-под куртки, выложить на стол и рассказать Алексею Юрьевичу все, что было накануне вечером. Про их разговор с Андреем Евгеньевичем, про дождь, про книгу, про бутерброды и обещание встретиться через день.       Но Шурик вцепился в книгу еще сильнее и промолчал.       — Саша, ты можешь мне доверять, — сказал Алексей Юрьевич.       Шурик нахмурился.       — Саша, ты…       — Я хочу уйти, — решил Шурик.       — Ладно, — вздохнул Алексей Юрьевич. — Ладно, я объясню. Видишь ли, я кое-что хотел тебе сказать.       Выразительное красивое лицо Алексея Юрьевича изображало обеспокоенность, которой Шурик не верил.       — Я знаю, что ты сегодня приходил в клуб.       Шурик молчал.       — Понимаешь, Саша, когда я решил тебя туда привести, я подумал, что смогу сам тебе все объяснить.       Шурик молчал, вспоминая маршрут такси.       — У Криса бывают разные люди. Не подумай, пожалуйста, что я хочу тебя настроить против другого человека.       В далеком детстве Шурик открыл для себя секрет в общении с людьми, о котором они даже не подозревали. Этот секрет был настолько полезен, что он воспринимал его как таинство и никому про него не говорил. Когда люди говорили: «Ты только пожалуйста не думай» или «Не хочу показаться, но» — нужно было воспринимать все наоборот. «Не думай, что мы считаем, что у тебя нет таланта, Шурочка, но космонавты должны быть здоровыми людьми».       — Вы хотите про Андрея Евгеньевича рассказать? — спросил Шурик.       — Ты прямо на лету схватываешь, — похвалил Алексей Юрьевич.       — Он про вас ничего не говорил, — сказал Шурик.       Алексей Юрьевич его не услышал:       — Я кое-что спросил про него у… знакомых. На твоем месте, Саша, я бы с ним не связывался. Такие, как он, клещами впиваются в людей и не дают продохнуть. Понимаешь? Да, он богат, но разве это важно? Ты пойми, деньги в жизни — не главное.       — Да я понятия не имел, что он богатый, пока вы не сказали, — растерялся Шурик.       Алексей Юрьевич его снова не услышал:       — Вот ты сейчас в университете, так? Я знаю, что тебе не все нравится, но ты ведь учишься. Так? Ну а потом что? Пойдешь на работу. Куда-нибудь в институт или может останешься у нас… на кафедре места есть. Там все идеально? Нет, конечно. Но мы же не в сказке живем, Саша. У всего есть своя цена, ничего даром не дается. Вот эта твоя одежда, эта твоя учеба — ты думаешь, они с неба свалились?       — Вы к чему ведете? — спросил Шурик и с трудом узнал собственный голос. Глухой и низкий — у него такого никогда не было.       — Я к тому, что нужно быть благодарным, Саша, за то, что у тебя есть. Для кого-то ты просто… игрушка, уж извини, что я говорю прямо. Он с тобой встретится пару раз и бросит. Думаешь, ему тяжело найти себе такого, как ты? Да он на улицу выйдет, крикнет, и толпа сбежится. Понимаешь? Разве такой будет тебя ценить?       — Я не понимаю, Алексей Юрьевич, про что вы говорите. Мы с ним виделись два раза, кофе выпили.       — Но ты же понимаешь, куда все идет?       Шурик решил, что настало то самое время, когда у него есть право убивать взглядом, и посмотрел на Алексея Юрьевича:       — Нет. А куда все идет?       Генетик стушевался, прикусил губу, оттарабанил ритм на модной столешнице.       — Саша, ну ты же понимаешь, что…       — Нет, не понимаю, Алексей Юрьевич. Спасибо за чай, — сказал Шурик, встал и быстро вышел из кухни в коридор, где торопливо, зажимая книгу подбородком, зашнуровал ботинки.       — Ты куда? Опять «к этим»? — спросил Алексей Юрьевич. — Я тебя покрывать не буду.       — Я вас и не просил. Я хотел кофе выпить. И поспать. Всего доброго.       Шурик выбежал из подъезда на осенний столичный холод и почти сразу замерз. В прошлый раз его хватило на дорогу до метро, но теперь ночь брала свое, он устал, проголодался и хотел спать так сильно, что спотыкался.       Пропиликал и сдох телефон. Наизусть Шурик знал только номера родителей и брата. Звонить им было бесполезно. Ни поспать, ни поесть не получится — нарвется на очередные советы и рассказы о том, как устроен мир.       Можно было поехать на квартирку, но на такси денег не было. Надо было дождаться, пока откроется метро. Шурик устроился на лавке возле остановки и достал книгу.       Зачем Андрей Евгеньевич купил ему книгу? Он же не любил кофе так, как Шурик. В чем была его выгода? Что Шурик будет читать книгу и думать про него? Но это ведь так сложилось, что Шурик думает, а если бы не отец, если бы не Алексей Юрьевич… он бы тогда думал не про Андрея Евгеньевича, а про кофе. Книга-то об этом.       — И куда все идет, — пробормотал Шурик, засыпая.       Он проснулся от яркого солнца и понял, что голос окончательно сел. Мертвый телефон не показывал время, но возле остановки уже столпилась кучка людей, так что можно было надеяться, что метро открыто. Он посмотрел на табло расписания и увидел: 06:30.       Еще можно было успеть на пары. Или поехать домой. Отец точно свалил на работу — он не пропустил ее ни разу в жизни, с тех пор, как устроился. Ни одного больничного, ни одного отпуска за свой счет. Надежда отечественной промышленности… Мать испечет блинов.       Потом Шурик вспомнил, как ночью она боялась за чужую машину больше, чем за него, и решил, что идти домой незачем. Он для них обуза, причем уже не юная неокрепшая обуза, а полноценный камень на шее. Булыжник, если уж на то пошло. Айсберг, который вот-вот потопит всю семью.       На квартирке у всех теперь похмелье, туда лучше подваливать вечером…       Хотелось есть. Шурик встал, решив, что прогуляется до универа. Может получится занять денег у одногруппников или хотя бы зарядить мобильник.       Чего-то не хватало. Книги.       Шурик обежал лавку, посмотрел под ней, в мусорке рядом, прошел вдоль остановки.       Книги нигде не было.       — Да что вы за люди-то такие? — обратился он к пустоте, но часть прохожих приняла это на свой счет, а мимо шел патруль, который явно заинтересовался происходящим.       Шурик побежал к метро. Его охватила такая злость, что он целую станцию думал, не заявиться ли на работу к бате… Если ему так страшно, что у него сын-дурачок, пусть расхлебывает.       Через станцию Шурик вспомнил, что завтра, если повезет, можно будет увидеть Андрея Евгеньевича. Объяснить ему про книгу. Андрей Евгеньевич, конечно, посмеется над этой историей и скажет, что такое может быть только в книгах или в жизни Шурика.       — Может поехать в клуб? — вслух спросил он.       Бомж, который сидел рядом, доверительно сообщил:       — Я считаю, что это превосходная идея, уважаемый.       — Благодарю, — ответил Шурик.       — Приятно поговорить с вежливым человеком, — сказал бомж, протягивая руку, но до этого уровня просветления Шурику было еще далеко, он позорно сбежал из вагона на станции, которая была ему совершенно не нужна.       Зато идея, которая мелькнула одним из множества вариантов, стала казаться уже не такой бредовой.       Что если вернуться в клуб? Иннокентий сказал, что его взяли на работу за то, что с ним легко говорить, а ведь у Шурика тоже есть кофейная суперспособность… Он может запомнить сколько угодно рецептов, а еще ему хватит терпения приготовить хоть двести одинаковых чашек с бабочками. Ну и кроме того он может работать поздно вечером, потому что у него жизнь только начинается после обеда.       Пока вагоны везли Шурика к нужной станции, он проводил мысленное интервью с самим собой и неожиданно открывал в себе качества, о которых не подозревал. Например, что он очень пунктуальный, когда его не пытаются силой накормить завтраком, и что можно не беспокоиться за кассу, потому что десять лет Шурик знал комбинацию от отцовского сейфа с заначкой, но не вытащил ее, даже когда страшно обиделся на купленный вместо портфеля пенал.       Был только один вопрос, на который Шурик не мог ответить честно.       — Зачем вы хотите к нам устроиться? — спрашивал воображаемый Крис.       — Ну… чтобы покушать, — смущенно отвечал воображаемый Шурик.       На самом деле, причина была другой.       Шурик хотел работать в клубе, потому что рано или поздно туда обязательно придет Андрей Евгеньевич, а если сказочно повезет — будет ходить часто. И тогда Шурик сможет еще несколько раз почувствовать это спокойствие, которое исходило от Андрея Евгеньевича волнами, как сигнал связи от вышки.       — Шурик? — спросил совершенно не воображаемый Крис.       — А? — растерялся Шурик.       Они столкнулись на улице в пяти минутах ходьбы от клуба. Шурик тут же вспомнил, что там оставляли машины.       — У тебя все путем, Шурик? — нахмурился Крис.       — Не особо, — признался Шурик.       — Ясно… слушай, я домой собирался, у нас там… короче, не буду грузить тебя. Давай я открою тебе дверь, а часов через пять подвалит Кеша, вы с ним там обсудите, он может помочь с одеждой или еще чем. Ладно? Голова гудит, спать хочу очень.       Шурик растерянно хлопал глазами, понимая, что выглядит, как идиот, но ничего не мог поделать. А где же вопросы? Где же «зачем вы хотите»?       — Ты там поешь, в холодильнике остались бутерброды… может курица еще есть, помидорки. Ладно?       — Э-э…       Крис уже шел назад быстрым шагом, Шурику пришлось поспевать за ним.       — Я оставлю тебе ключ, но ты лучше дождись Кешу. Зарядка нужна?       Шурик продолжал хлопать глазами.       В конце концов, он остался совершенно один в клубе с наспех написанной на салфетке комбинацией для сигнализации, ключами и зарядкой, которую Крис откопал в ящике забытых вещей.       За всю жизнь Шурику ни разу не доверяли столько имущества. Он прошел за барную стойку к холодильнику, открыл и достал банку тунца. Нашел вилку, краюшку хлеба, салфетки и пошел к столику, за которым вчера сидел с Андреем Евгеньевичем.       Тунец быстро закончился, хлеб — тоже. Салфетками Шурик тщательно скрыл следы преступления. Потом сел на место на диванчике, где сидел Андрей Евгеньевич, подложил руки под голову и заснул. Телефон мирно лежал на столешнице, заряжаясь, но включать его Шурик не торопился.       — Эй, просыпайся, соня!       Иннокентий разбудил его вежливо-тихим криком и запахом свежесваренного кофе. Шурик сел, протер глаза и уставился на кружку, где сегодня был зайчик с ромашкой.       — Поможешь разобрать товар? — спросил Иннокентий.       Шурик быстро выпил кофе, прожевал бутерброд с сыром и пошел помогать. Нужно было перетаскать ящики с нехитрыми готовыми закусками, контейнер с замороженными десертами и несколько банок консервов. Их подвезли на небольшой тележке ко входу.       Таскать было не то чтобы тяжело, но и не то чтобы просто, поэтому они с Иннокентием берегли дыхание и молчали, а потом нужно было разобрать посуду и поставить на правильные полки. Возились сразу с двумя залами. Шурик называл их про себя детским и взрослым, а Иннокентий вслух — для своих и для гостей.       Когда на улице совсем стемнело Иннокентий соорудил холодный ужин из остатков вчерашней курицы, щедро залил все соусами из банок и подал с парой банок безалкогольного пива. Шурик набросился на еду, все смел и попросил конфету из банки возле кассы к вечерней порции кофе.       — Ты классный, — рассмеялся в ответ Иннокентий.       Шурик опешил.       — Извини, я обидное сказал? — спросил Иннокентий.       — Ты пошутил?       — Что? Нет, не пошутил. Ты правда классный. С тобой легко. Не думал поработать тут? Я один зашиваюсь, ни на что времени не хватает.       — Че… чего?       Шурик понял, что его заклинило. Он не мог поверить, что Иннокентий говорит всерьез. В смысле, с ним легко? В смысле, поработать? А где тесты на детекторе лжи? Почему эти люди так легко ему доверяют? Он же опасный неблагодарный преступник. Прогуливает пары, катается на метро с бомжами, а книжку и вовсе — потерял.       — Извини, я не давлю. Работа тяжелая, за вечер столько кофе делаешь, что потом подташнивает от запаха. Забей, просто мысли вслух…       — Нет! — крикнул Шурик. — Я хочу! Я хочу, чтобы меня подташнивало от запаха. В смысле, я хочу тут работать. Мне все равно, что тяжело. Только мне это… наверное, жить негде. Можно я пока тут поживу?       Иннокентий так долго молчал, что Шурик решил: еще секунда, и его вышвырнут из клуба.       — Ну… у меня, конечно, не лакшери-отель, но если ты не привередливый — можем месяц пожить вдвоем. Как тебе?       — В смысле по-пожить?       — Я квартиру снимаю в пяти минутах отсюда. Верней не я снимаю — Крис мне снимает. Социальный пакетик. Короче, если ты согласишься на работу, я его уболтаю тебя туда пустить. Купим надувной матрас, и готово. Все равно пересекаться будем редко. Я работаю — ты дрыхнешь, ну… и наоборот. Зато бесплатно. Как тебе?       — Ты точно нормальный? — спросил Шурик.       Иннокентий засмеялся, они убрали посуду после ужина, выпили кофе, съели по две конфеты из банки возле кассы, посмотрели ролик на ютубе про то, как парень сделал пятьдесят кружек эспрессо за шестьдесят секунд, долго обсуждали его, и прозвенел будильник. Нужно было открывать клуб, вернее ту его часть, которая была «для гостей», то есть детскую.       — Без обид, но от тебя попахивает. Сходи в душ, окей? Я пока сам всем займусь. Там есть форма для официантов, можешь взять рубашку с брюками из шкафчика — это запасная. Потом сам постираешь и вернешь.       Иннокентий ушел. Шурик остался во взрослой половине клуба. Здесь было так тихо, что ощущались вибрации от автомобилей, которые проезжали по ближайшей дороге.       Ему было спокойно и радостно, но страшно. Он привык, что за все нужно платить, и от каждого одолжения ждал подвоха. Алексей Юрьевич, хоть и был человеком сомнительных качеств, озвучил то, что сидело в Шурике уже много лет… Надо быть благодарным за то, что есть. Не нужно пытаться изменить то, что работает. Только если сломается, совсем-совсем… тогда можно попробовать сделать новое, но лучше — взять в сэконд-хенде.       В тесном рабочем душе Шурик оттирал пот и дурацкие мысли. Представил, что Андрей Евгеньевич разозлится, когда узнает, что Шурик хочет работать в клубе… Представил, что мать с отцом придут в клуб с санитарами из психиатрической лечебницы и заставят тех выволочь Шурика у всех на глазах… Представил Алексея Юрьевича, который придет к Андрею Евгеньевичу и покажется те самые снимки, где Шурик…       — У тебя все нормально? Ты что-то застрял! — крикнул Иннокентий из-за двери.       — Извини! Я сейчас! Уже выхожу!       Шурик поспешно стер воду полотенцем, просушил феном волосы кое-как, нацепил одежду, которая была велика ему. Подвернул рукава, брючины… Убрал старую одежду в пакет для мусора и положил в шкафчик.       — Ты меня так не пугай, — улыбнулся Иннокентий. — Я думал, ты решил смыться.       Шурик не сразу понял, что это каламбур, но потом все-таки засмеялся. Иннокентий выглядел виноватым.       — Готов?       — К чему? — удивился Шурик.       — Сварить свой первый настоящий кофе.       Шурик так и не успел сказать Иннокентию, что потерял книгу, потому что события начали происходить слишком быстро.       Пришли какие-то люди с улицы, попросили американо. Иннокентий показывал Шурику кнопки на кофемашине, бокалы над барной стойкой, салфетки… Люди поблагодарили Шурика, улыбнулись и оставили немного чаевых в коробке.       — Поздравляю! — сказал Иннокентий и убежал на взрослую половину, оставив Шурика наедине с кофемашиной и кассой.       К счастью, до его возвращения расплачивались наличными, но Шурик каждый раз мысленно замирал, вбивая цифры.       — Ого! Да у тебя талант, — похвалил Иннокентий.       Шурик замер, боясь, что сейчас его схватят или — еще хуже — потреплют по голове, но Иннокентий просто улыбнулся и сам встал за кассу.       — К тебе пришли.       Шурик повернул голову, посмотрел на вход и увидел Андрея Евгеньевича, который нес подмышкой сверток в коричневой бумаге.       «Про книгу, что ли, узнал?» — растерялся Шурик.       Андрей Евгеньевич поздоровался с Иннокентием, а потом подошел к той крошечной части стойки, у которой топтался Шурик, положил сверток и сказал:       — Набор молодого бойца.       Шурик взял сверток, развернул. Там была простая белая кружка и упаковка дешевого растворимого кофе.       — Все, что нужно для самостоятельной жизни, — сказал Андрей Евгеньевич.       — Вам рассказали? — спросил Шурик.       — Я тебя сдал, извини, — ответил Иннокентий. — Надо было договориться про квартиру. Ничего?       — Все нормально, — сказал Шурик. — Это я вам на голову свалился. Спасибо.       — Хочешь поговорить? — спросил Андрей Евгеньевич.       Разговоры сидели у Шурика в печенках, но он не знал, как объяснить это Андрею Евгеньевичу и не обидеть.       — Если не хочешь — давай перекурим, и я поеду. Мне еще надо кое-какие дела в центре уладить, — сказал тот.       И никто никого не обидел.       Андрей Евгеньевич неторопливо курил возле входа в клуб. Шурик стоял рядом в куртке, которая пахла нетуристической Москвой, и пытался отвлечься от запахов.       — Крис позвонил мне утром, сказал, что нашел тебя у клуба, и я подумал, что у тебя проблемы. Тебе не нужна помощь?       — Спасибо, но мне вроде как работу предложили… — Шурик чуть не добавил «если вы не против», но в последний момент оборвал себя. Хоть у Андрея Евгеньевича и были самые красивые руки на свете, но это не давало ему права ставить Шурика в разные неудобные положения.       — Отлично, — улыбнулся Андрей Евгеньевич. — Только смотри, чтобы платили нормально.       Шурик недоверчиво посмотрел на него, но Андрей Евгеньевич все еще улыбался немного хитро и озорно.       — Кем вы работаете? — напрямик спросил Шурик.       — Я стараюсь не афишировать, Шурик, извини, — сказал Андрей Евгеньевич. — Всем так проще.       — Ладно… я видел у вас под пиджаком кобуру. Алексей Юрьевич сказал, что у вас много денег. Если вы делаете что-то незаконное, сразу скажите.       — И что ты сделаешь?       — Свалю в туман. Мне проблемы не нужны. Хоть вы и…       — Хоть я «и»?..       — Сами знаете.       — Нет, не знаю.       — Знаете.       — Нет.       Шурик обогнул Андрея Евгеньевича, нырнул в клуб и побежал на взрослую половину, где спрятался за барной стойкой и сел на пол.       Приглушенный свет успокаивал, собственная глупость в нем казалась особенно яркой.       — Шурик, у тебя все путем?! — крикнул от входа Иннокентий.       — Да, все нормально! — крикнул в ответ Шурик.       — Я вернусь в зал!       Дверь закрылась. Шурик снова был один.       Он ждал, когда придет Андрей Евгеньевич и скажет, что нельзя вот так просто убегать от него.       Отец всегда так делал. И мама. И брат.       Алексей Юрьевич и вовсе хватал его то и дело, даже если Шурик никуда особо не убегал.       Но Андрей Евгеньевич не пришел. Через полчаса у Шурика затекли ноги, он встал, размял их, почистил одежду от пыли, отмыл руки, лицо, поправил растрепанные волосы.       Остаток дня прошел так спокойно и ровно, что Шурику не за что было зацепиться. Даже когда пришел Крис и дал ему ключи от квартиры — это было почти как во сне. Шурик сказал спасибо, изо всех сил улыбнулся, но мыслями еще стоял возле входа и спорил с Андреем Евгеньевичем.       Его отпустили раньше, чем закончилась смена, Иннокентий договорился, что на следующий день они придут вместе и будут ходить так неделю, пока Шурик не освоит новую профессию. Крис бубнил про медицинскую книжку, трудовую, бумажки, документы, но даже Иннокентий слушал его вполуха.       В конце концов, Шурик оказался один в незнакомой старенькой квартире с мебелью из прошлого века, пузатым телевизором и ковром на стене. На кухне царил идеальный порядок, который Шурик не стал нарушать. Ополоснул свою белую кружку, насыпал кофе и залил кипятком. Пакет с грязной одеждой перекочевал в стиралку.       Шурик хлебнул кофе, включил телефон и набрал маму.       — Привет, ма.       — Шурочка?       — Ма, я только сказать, что у меня все нормально. Нашел работу. Пока одолжили жилье, а с зарплаты сам буду снимать. Позвоню тебе еще завтра. Хорошо?       — Шурочка, ты же… ты…       — Не на квартире, нет. Ну, не на «той» квартире. Я, типа, ну… у коллеги.       — Ты… кофе варишь?       — Собираюсь, угу.       — Шурочка, это ведь никакой не сленг?       — Нет, мам, просто кофе варю. С молоком или с корицей. Все, я устал, пойду спать. Не волнуйся за меня, ладно? Пока.       Он повесил трубку, смахнул слезы с лица и выключил телефон, чтобы она не перезвонила.       Кофе закончился, но он тут же налил еще и представил, что пьет его с Андреем Евгеньевичем.       — Хоть вы и единственный человек на свете, с которым мне хорошо, — сказал Шурик воображаемому Андрею Евгеньевичу.       Но ни воображаемый, ни тем более реальный Андрей Евгеньевич ему не ответили.       Он поел, развесил одежду из стиралки, помыл кружку и лег на диван.       Утром первым делом он принял душ и переоделся. Позвонил маме, рассказал, что устроился в кафе, пообещал заехать на неделе в гости. Она не плакала и изо всех сил изображала радость, но Шурик знал, что все может измениться за секунду.       День прошел за просмотром роликов на ютубе про кофе. Почти на каждом показывали руки, почти каждый Шурик закрывал на середине, потому что вспоминал Андрея Евгеньевича и незаконченный разговор.       Как он мог не пойти следом? Шурик ведь ясно дал понять, что разговор окончен. Андрей Евгеньевич просто обязан был пойти следом! Это ведь, типа, хороший тон. Все так делают…       Лежа на диване, Шурик представлял их новую встречу и пытался понять, как вести себя, чтобы она не выглядела глупо. Сделать вид, что они не знакомы? Или сделать вид, что ничего плохого не случилось? Или, может, вернуть кружку и кофе?       Он никогда не задумывался всерьез, как вести себя с кем-то, кроме родителей и брата. Посторонние люди его не понимали, и он знал, что они никогда не поймут его. Но родители с братом — нужно было вроде как отвечать их ожиданиям, и он пытался понять, что это за ожидания. Батя мог сказать, например, «будь мужиком», но что это означает — так ни разу и не объяснил.       И вот теперь Шурик пытался понять, как вести себя с Андреем Евгеньевичем. И еще, на самой галерке мыслей, билось тревожное «а куда все идет?». Когда Шурик позволял этой мысли подобраться поближе, ему становилось стыдно. Он очень хотел, чтобы это куда-нибудь шло, но тогда получалось, что он еще более ненормальный, чем рассчитывали родители.       Если бы Андрей Евгеньевич решил все сам — было бы намного проще… Если бы он пошел за Шуриком, остановил его за руку, прижал к себе и сказал, что Шурик ему очень нужен. Или даже может быть поцеловал в лоб. Или в нос…       Шурик так испугался наглости своих фантазий, что вскочил с дивана, пролил на себя кофе, который, оказывается, пил, и побежал в ванную — отмывать следы преступления.       Грязная одежда, по счастью, уже отстиралась и просохла. Он надел ее, запихнул в стиралку то, что испачкал в кофе, и стал выбирать режим.       — Экспресс? Или ручная? Мама говорила, что ручной можно только носки… Или наоборот?       Чем дольше он выбирал программу стирки, тем сильнее злился на себя. За глупость, за нерешительность и неряшливость. За то, что даже когда все уже шло лучше некуда — все равно витал в облаках.       Разве он мог еще пару дней назад представить, что найдет хорошую работу и решится съехать от родителей? Как все-таки Крис и Иннокентий хорошо придумали. Он бы сам лучше не придумал никогда в жизни. И вот же надо ему обязательно еще что-нибудь себе найти, какие-нибудь проблемы…       — Тебе помочь? — спросил Иннокентий.       Шурик даже забыл, что он тоже живет в этой квартире.       — Ты разве не на работе должен быть? — растерялся Шурик.       — Я тебе звонил-звонил, а у тебя трубка выключена, — ответил Иннокентий, и хотя говорил он это по-дружески улыбаясь, Шурику все равно стало отчаянно стыдно.       — Бли-и-ин, я же уже должен был прийти! — спохватился он.       — Не должен, — ответил Иннокентий. — Я пораньше прозвонил, думал, ты мне носки захватишь из ящика. У нас там Великий Поток.       — Как? — опешил Шурик.       Он догадывался, что за грехи свои будет наказан, но неужели именно теперь, когда все складывалось так хорошо?       — Да стояк прорвало опять, — поморщился Иннокентий. — Сантехник уже приехал, Лера с тряпкой бегает, а мне еще вечером людям кофе варить, тебя жизни учить, вот и решил поменять ботинки с носками.       У Шурика отлегло от сердца, хотя признаваться в этом Иннокентию он не стал.       Они собрались вместе, прошли в кафе, обсуждая график, и столкнулись с Андреем Евгеньевичем, который в компании Криса курил возле входа.       — О, явились, — вместо приветствия окликнул Крис.       Шурик не знал, хорошо это или плохо, но когда Иннокентий беззаботно улыбнулся и протянул начальству руку — немного успокоился.       — Добрый вечер, — сказал Шурик, стараясь как можно выразительнее ни к кому конкретному не обращаться.       — И тебя туда же, — ответил Крис, приобнял за плечо Иннокентия и потащил в недра кафе, откуда раздавалась отборная ругань человека, который никак не мог оказаться Лерой, а значит был, скорее всего, тем самым сантехником.       — Привет, — сказал Андрей Евгеньевич.       Шурик встал по другую сторону двери, чтобы не мешать гипотетическим клиентам пройти в кафе, а заодно стоять подальше от рук Андрея Евгеньевича, которые, как назло, небрежно держали сигарету и то и дело подносили ее ко рту.       — Здрасьте, — выдал Шурик так грубо, что сам удивился своей наглости.       Чтобы хоть как-то ее смягчить, он решил из солидарности закурить вместе с Андреем Евгеньевичем, достал из пропахшей бомжами куртки давно начатую пачку, запихнул в рот отвратительно воняющую сигарету и попытался прикурить.       Сигарета оказалась мокрой. Шурик помолился богам, которых изучали на МХК в школе, чтобы сигарета была мокрой из-за дождя, в который Шурик на днях попал, а не по другим возможным причинам. На вкус она казалась оторванной от крышки парты жвачкой.       Шурик уже хотел выбросить сигарету, нырнуть в кафе и сбежать, но Андрей Евгеньевич поднес к его лицу зажигалку.       Все силы Шурика ушли на то, чтобы не раскрыть рот и удерживать отвратительную на вкус сигарету, потому что он не мог отделаться от ощущения, что попал в сказку. И видит ту самую горящую спичку, которую девочка зажигала, чтобы согреться.       Он бы никогда не подумал, что той девочке пришлось нюхать такую мерзость, но в сказках же всегда приукрашивают события. Так, во всяком случае, говорила мама.       — Отдай, пожалуйста, — попросил Андрей Евгеньевич, убрав зажигалку с огоньком, и схватив невозможными пальцами сигарету Шурика.       — Вше холошо, — не разжимая рта заявил Шурик.       — Она мокрая насквозь, Шурик. Зачем? — тихо спросил Андрей Евгеньевич.       — Вше ф порятке, — настойчиво ответил Шурик.       — Хорошо, — согласился Андрей Евгеньевич и вернул зажигалку.       Шурик несколько раз втянул воздух через мокрую сигарету, чуть не закашлялся, но все вытерпел и добился, чтобы она загорелась. Андрей Евгеньевич щелкнул крышкой зажигалки, и Шурик только теперь сквозь режущий глаза дым заметил на дорогущей блестящей зажигалке надпись «На память от коллег». Чуть ниже, скрытый пальцами Андрея Евгеньевича, маячил герб.       — Вы кто? — спросил Шурик, поднимая взгляд на Андрея Евгеньевича, который стоял меньше чем на расстоянии дыхания. Сейчас особенно хорошо ощущалось, что Андрей Евгеньевич на голову выше и хрен знает на сколько лет старше.       — Тебя звание интересует или любимая музыкальная группа? — спросил Андрей Евгеньевич.       Шурику показалось, что раздраженно.       — Нет, я… — он не мог объяснить.       В его жизни все было очень просто. Мама была человеком, который позволил Шурику родиться на свет. Папа — человеком, который зарабатывал деньги, чтобы Шурик не помер с голоду. Брат прописывал по утрам затрещины, но в школе всегда заступался за Шурика. Была еще тетя Валя, которая на День рождения присылала Шурику две тыщи рублей на свитер.       В системе координат Шурика даже Иннокентий с Алексеем Юрьевичем получили бирочки, только Андрей Евгеньевич не успел. Непонятно было, что к нему можно прицепить. Человек с красивыми руками? Человек с кобурой? Человек, у которого умерли жена и сын?       Андрей Евгеньевич наклонился вплотную к Шурику и схватил — схватил! — за подбородок пальцами свободной от сигареты руки.       — А ты кто такой? — спросил Андрей Евгеньевич.       Шурику было больно от мертвой хватки другого человека, но он стоял, замерев, и разглядывал широко раскрытые глаза, уставившиеся на него и заслонившие собой весь мир.       — Откуда ты взялся? — спросил Андрей Евгеньевич, толкая Шурика к стеклянной витрине рядом с дверью в кафе, за которой должны были стоять бутафорские эклеры. Шурик помнил их, но не мог вспомнить, откуда взялся.       Ну, вроде как из мамы… но вряд ли это ответ, которого ждет Андрей Евгеньевич? У него же был сын — должен понимать такие вещи.       — Ты хотя бы понимаешь, что ты со мной делаешь? — прошептал Андрей Евгеньевич, наклонившись так близко, что Шурику стало страшно за его лицо, и он разжал губы, чтобы сигарета выпала изо рта. Иначе Андрей Евгеньевич непременно наткнулся бы на ее.       — Нет, — ответил Шурик. — Я разве что-то с вами делал? Вы же… меня держите.       Андрей Евгеньевич отступил так быстро, что наткнулся на прохожего, и тот начал было возмущаться, сверкая солнцезащитными очками и барсеткой, но они обменялись взглядами, и прохожий исчез в потоке других понаехавших москвичей.       — Прости, — сказал Андрей Евгеньевич, проведя по лицу ладонью. С нее стекла вода. Шурик понял, что идет дождь. Посмотрел под ноги — там в луже дотлевала сигарета.       — Прости, — повторил Андрей Евгеньевич и пошел по улице куда-то вниз. Шурик не знал, что там ниже за улица, но точно знал, что Андрей Евгеньевич пытается уйти из его жизни. Так, во всяком случае, говорила мама.       Он побежал так быстро, как будто от этого зависела пятерка в школе, и не рассчитал — столкнулся с Андреем Евгеньевичем. Пришлось хватать его за рукав пиджака, чтобы не грохнуться в лужу.       — Не уходите, — попросил Шурик. — Пожалуйста.       Ему было так страшно поднять взгляд, что он продолжал разглядывать лужу и в ней видел, как поворачивает голову Андрей Евгеньевич.       — Тебе лучше… — начал Андрей Евгеньевич, но Шурик схватил его за рукав еще сильнее, и тот замолчал.       — Я вам кофе налью, хотите? Я умею американо делать… А завтра Иннокентий меня научит делать капучино с пирамидкой. Хотите?       — Шурик, ты же сам говорил… ты же…       Шурик прижался к спине Андрея Евгеньевича и схватил его за второй рукав. Теперь, чтобы избавиться от Шурика, Андрею Евгеньевичу пришлось бы доставать из кобуры что-нибудь посерьезнее глупых аргументов.       — Шурик… — в последний раз обреченно прошептал Андрей Евгеньевич.       Дождь лил так сильно, что Шурик не сомневался — это и есть тот Великий Потоп, который смоет его грехи. Ну хотя бы напоследок он встретился с Андреем Евгеньевичем и научился варить американо. Уже неплохо.       Ему на плечи лег неподъемный груз. Он открыл глаза и понял, что закрывал их. Дождь все еще лил. Андрей Евгеньевич стоял напротив, лицом к нему, в прилипшей к телу рубашке. Кобура с пистолетом отпугивала проходящих мимо людей. Вокруг будто образовался пузырь, и Шурик слышал только отдаленный гул, а не беспорядочные крики — как обычно.       На его плечах поверх пропахшей бомжами куртки висел пиджак Андрея Евгеньевича, совершенно бесполезный, с точки зрения дождя, но очень важный, с точки зрения Шурика. Что там думает дождь — Шурику было безразлично.       — Не уходите, пожалуйста, — повторил Шурик.       — Ты мне американо обещал, — ответил Андрей Евгеньевич.       Они пошли по улице обратно. Шурик не мог сказать, что изменилось, но знал, что теперь Андрей Евгеньевич не уходит из его жизни. И не из-за пиджака, не из-за американо, а из-за чего-то, чего он, Шурик, все еще не мог понять целиком.       Крис на пару с Иннокентием встретили их в кафе сердитыми взглядами. Вооружившись тряпками, они возились с ведром и лужей воды на полу. Андрей Евгеньевич наступил в эту лужу, которая намочила не только его ботинок, но даже безупречно отглаженные штанины, и подтолкнул Шурика сделать то же самое.       Выбор у них был небольшой — стоять на пороге или промокнуть. На улице лило, как из ведра. В кафе затопило пол. Поэтому Шурик не сопротивлялся — шагнул в воду, и вдвоем они добрались до следующего зала.       — Я тебе припомню, Андрей! — крикнул им вслед Крис.       — Я тебе тоже что-нибудь припомню! — обернувшись, крикнул Андрей Евгеньевич.       Шурик улыбнулся — эти их перекрикивания означали, что они друг на друга не злятся.       — Чай умеешь делать? — спросил Андрей Евгеньевич.       — Да, чай умею, только из пакетиков, — сказал Шурик.       — Все равно, какой. Главное — согреться, — сказал Андрей Евгеньевич, и Шурик сразу понял, что замерз.       Он побежал к барной стойке, нырнул под нее, включил нагрев воды. Достал пару кружек, взял черный чай — самый простой, потому что Андрей Евгеньевич ясно сказал, что ему «все равно», а Иннокентий объяснил, что в этом случае надо брать самый простой черный. Потому что на самом деле клиентам (а ведь Андрей Евгеньевич, можно сказать, был клиентом) было не все равно, а хотелось чего-нибудь простого.       — Вот, — сказал Шурик, протягивая две кружки. Они звенели в его руках, потому что он замерзал, пока делал чай.       — Ты оттуда вылезешь? — спросил Андрей Евгеньевич, забрав кружки, и они перестали звенеть, потому что Андрей Евгеньевич попросту не был живым человеком, поэтому холод не был властен над ним.       — Я? А, ну да! Сейчас, — ответил Шурик и стал возиться со внутренними карманами. Случайно наткнулся на внутренний карман Андрея Евгеньевича, вытащил его бумажник и удостоверение, положил их на стойку. Потом добрался до собственных карманов, расправил пару купюр, аккуратно вложил в кассу и пробил чек.       Кружки в руках Андрея Евгеньевича зазвенели на секунду, но тут же замерли снова.       — Шурик, возьми деньги из моего бумажника, — попросил он.       — Да ладно вам, тут два чая, — отмахнулся Шурик.       — Возьми, — сказал Андрей Евгеньевич.       Шурик внимательно посмотрел на него, пытаясь понять, что это означает. Андрей Евгеньевич стоял в той же позе у стойки, придерживая два блюдца, на которых стояли чашки с кипятком и пакетиками. На время ставшая полупрозрачной ткань липла к его телу. Он тяжело дышал. Его челюсть была плотно сжата. Если бы Шурик стоял ближе, и они были ровесниками, он решил бы, что Андрей Евгеньевич сейчас его ударит.       — Почему? — спросил Шурик.       — Я так хочу, — ответил Андрей Евгеньевич.       Шурик продолжил внимательно смотреть. Темные глаза Андрея Евгеньевича были слегка прищурены. Он будто ждал чего-то, и это явно было связано с бумажником.       — Я не понимаю, — беспомощно сказал Шурик.       Ему надоело играть в игру, правила которой знали все, кроме него.       — Прости, — сказал Андрей Евгеньевич, отвернулся и пошел к столу, за которым он сидел, когда они впервые увидели друг друга тысячу лет назад.       — Да чего вы извиняетесь? Это же я! Ну, я не очень хорошо такие вещи понимаю. Меня водили там ко всяким, а толку никакого.       — Сядь, — сказал Андрей Евгеньевич.       Шурик подошел к столу и сел на стул напротив дивана, на котором сидел теперь Андрей Евгеньевич.       — Мы можем поговорить серьезно? — спросил Андрей Евгеньевич.       Шурик отвернулся. Больше разговоров он ненавидел только серьезные разговоры, потому что они неизбежно означали, что он где-то ошибся, и теперь нужно все исправлять.       — Мне очень важно понять, что с тобой происходит, — сказал Андрей Евгеньевич.       Шурик обернулся.       — Вы — врач?       — Нет.       — Ладно…       — Шурик, я не знаю, зачем пришел сегодня.       — Меня хотели увидеть?       Андрей Евгеньевич молчал и пилил его взглядом так долго, что от его взгляда начал чесаться затылок.       — Да, хотел увидеть тебя, — сказал он наконец.       — Тогда почему не знаете?       — Ты… чем-то… извини, Шурик, я не понимаю.       — Я тоже, — беспомощно отозвался Шурик.       — Ты ведь учишься на биологическом, так?       — Пытался.       — Иннокентий сказал, ты — математический гений.       — Мне он не говорил.       Андрей Евгеньевич усмехнулся.       Шурик, на всякий случай, тоже.       — Ты понимаешь, что такое БДСМ-клуб?       — В общих чертах.       — Смотрел когда-нибудь такое в интернете? Или еще где-то?       — Ну… да, наверное.       — Шурик, мне это очень важно.       Шурик посмотрел на руки Андрея Евгеньевича — они лежали ровно. Он посмотрел в глаза Андрею Евгеньевичу, но их было плохо видно в темноте зала «для взрослых».       — Вам важно из-за того, что вы сюда ходите?       — Да.       — Хотите, я вам расскажу, как я наркотики попробовал?       Андрей Евгеньевич долго молчал, но все-таки в конце концов ответил «Да».       — У меня было такое настроение. Я тусовался с ребятами после пар. Там один сказал, типа, пошли со мной, будет весело. Ну, по-другому, там… Не хочу выражаться. Короче… У меня было такое ощущение… ну, в груди. Как будто там огромная черная дыра размером с космос, и я в ней пропадаю. И если я не пойду, то… я, типа, пропаду. Ну, совсем. Понимаете?       Андрей Евгеньевич молча кивнул.       — Ну, я пошел с ними. Там кое-кто еще был с потока. Нормальные ребята все. Никто там ничего… ну, такого не делал. И я подумал, что я… как же это… ну, типа, как все. Понимаете?       Андрей Евгеньевич молча кивнул.       — И я там сидел с ними в этом… ну, в этой квартире. Их там было так много. Я подумал, ну, все такое делают. Всякое же там… показывают в новостях. Что не правда. Ну, вдруг и про это тоже не правда? Что они вредные и все такое. Кто его знает. Мы же там проходили формулы эти… всю эту чушь. И я же знал, что от пары раз ничего не будет. Ну и…       Андрей Евгеньевич молча кивнул.       — И я когда сидел там с ними, — Шурик вытер слезы рукавом, — подумал, что… вот им хорошо, они теперь как все. А мне куда? Ну, они там все с этими стипендиями, дурью, тачками… Им как будто в дневнике школьном написали, что делать. А мне кто скажет? И я… ну, ждал все, ждал. И тут этот… ну, пошутил, получается. А я пришел — подумал… он же знает, что делать. Так?       Шурик цеплялся за мокрую от дождя рубашку Андрея Евгеньевича и выдавливал из себя слова по слогам.       — Хоть кто-нибудь знает? Хоть кто-нибудь?!       — Я знаю, — сказал Андрей Евгеньевич.       Шурик вцепился в его рубашку еще сильнее. Он знал, что это — ложь. И еще он знал, что Андрей Евгеньевич знает, что он знает, что это — ложь. Но на одну секунду он мог цепляться за рубашку и не думать больше ни о чем, и за это он был благодарен Андрею Евгеньевичу.       — Если хочешь, я могу это сделать для тебя, — сказал Андрей Евгеньевич.       — Да зачем вам?       — У меня есть причины, Шурик.       — Из-за вашей жены? Да?       — Наверное.       — Из-за вашего сына?       Андрей Евгеньевич долго молчал, глядя на руки Шурика, поэтому можно было как следует разглядеть выражение его лица. Плотно сжатая челюсть делала Андрея Евгеньевича похожим на героя боевиков, чуть сдвинутые к переносице брови выглядели угрожающе, но темные глаза смотрели как всегда пристально, а не зло. Шурик пытался понять, что может чувствовать такой человек, как Андрей Евгеньевич, но не мог. Как будто между ними стояла высоченная непробиваемая стена.       — Я не знаю, — сказал Андрей Евгеньевич.       Шурик успел забыть, о чем они говорили.       — Я не знаю, зачем мне это. Если бы знал — нашел бы замену. Мы с Крисом друг друга знаем очень давно. И хожу я сюда тоже очень давно.       Шурик молча слушал, пытаясь пробиться через высоченную стену.       — Наверное, я просто такой человек. Стал. Или был всегда. Шурик, не знаю, зачем я тебе все это говорю, ты же…       — Говорите, пожалуйста, — попросил Шурик, вытаскивая кирпичик за кирпичиком.       — Ты очень… искренний, — сказал Андрей Евгеньевич.       — Мама говорит, я очень простой.       — Нет, — Андрей Евгеньевич сказал это так горячо и быстро, что вся стена перед Шуриком рухнула в один миг. — Ты какой угодно, только не простой.       Шурику стало неловко, и на ум полезли воспоминания из детства, когда он никак не мог попасть в «нормальный» класс или завести «нормальных» друзей.       — Я хотел поговорить с тобой о… нас. Если ты не против, — сказал Андрей Евгеньевич, возвращая Шурика из детства.       — Нет, — тут же ответил он, так быстро, как только мог. — В смысле, я не против.       — Я хочу… стать для тебя человеком, который знает, что делать. Это сложно. И звучит гораздо лучше, чем будет в жизни.       — Вы мне будете говорить, что делать? — спросил Шурик. Хотя стены между ними уже не было, ему казалось, что они говорят на разных языках. И он очень хотел научиться понимать Андрея Евгеньевича, потому что тот говорил интересные вещи и считал Шурика «каким угодно, только не простым».       — Если ты захочешь, — ответил Андрей Евгеньевич.       Шурик отхлебнул чай, выигрывая себе время.       — Я могу объяснить, — сказал Андрей Евгеньевич. — Хочешь?       — Да, — Шурик отхлебнул еще чая.       И Андрей Евгеньевич, откинувшись на спинку дивана с кружкой чая в руке стал рассказывать Шурику сказку про клуб Криса, в который приходили помимо «обычных людей» загадочные «тематики».       Приходили не слишком часто, но и не то чтобы редко, а иногда ночами устраивали разные игры.       Андрей Евгеньевич говорил это совсем другими словами, не пытался «снисходить» до Шурика, как мама или папа, как преподаватели в вузе. Отвечал на вопросы, задавал вопросы.       Шурик научился новым словам и постепенно стал понимать язык, на котором живет Андрей Евгеньевич в сложном мире с табельным оружием, плетками, ошейниками и бесплатным кофе, который Крис обещал ему после одного важного спора.       — Вы хотите, чтобы я стал вашим нижним, — сделал единственно возможный вывод Шурик, когда сказка подошла к концу.       — Да, — ответил Андрей Евгеньевич.       — А вы будете со мной заниматься сексом? — спросил Шурик.       Открылась дверь на «взрослую», как теперь Шурик знал, «тематическую» половину.       Андрей Евгеньевич, расслабленно сидевший на диване, как раз набрал в рот чая, и вопрос Шурика, вроде бы довольно уместный после историй о плетках и наручниках, видимо, застал его врасплох. Потому что тот выплюнул чай, облив стол и стул, соседний с тем, на котором сидел Шурик.       — Помочь? — крикнул через весь зал Крис и широкими шагами пошел к дальнему столику, за которым они сидели.       Андрей Евгеньевич кашлял, опираясь о столик одной рукой. Шурик беспомощно оглядывался в поисках салфеток, чтобы убрать последствия своего вопроса.       — Андрей? — Крис подбежал, схватил Андрея Евгеньевича за воротник, приподнял, потряс и спросил: — Андрей, у тебя все хорошо?       Андрей Евгеньевич хохотал.       Шурик, совершенно не ожидавший, что Андрей Евгеньевич в принципе, как вид живого существа, способен так ржать, молча смотрел на происходящее и боялся слишком громко вдохнуть.       — Андрей? — удивился Крис, отступил, вглядываясь в искаженное гримасой веселья лицо. Шурик смотрел на них обоих как на героев сериала.       — Все н-нормально, — продолжая хохотать, ответил Андрей Евгеньевич.       Шурику полегчало. Крису, судя по его громкому выдоху, — тоже.       — Мне зал открывать надо, — сказал тот.       — А что сегодня? — Андрей Евгеньевич отсмеялся и снова стал серьезным человеком с кобурой без улыбки.       — Сегодня тебя не приглашали, — ответил Крис таким тоном, что раньше Шурик бы точно подумал, что тот злится. А теперь знал, что Крис так шутит только с теми, к кому хорошо относится.       — Я заберу Шурика на пару часов, хорошо? — спросил Андрей Евгеньевич.       У Шурика замерло, пропустив пару ударов, сердце.       — Вернешь в полном комплекте и сытого, — «не зло» ответил Крис, ныряя под стойку.       — Пойдем, — Андрей Евгеньевич обратился к Шурику. — Договорим в машине. Мне скоро все равно на работу.       — Можно я сначала уберу? — попросил Шурик.       Андрей Евгеньевич согласился, прошел к Крису, и они стали тихо говорить, пока Шурик возился с бумажными салфетками, тряпкой и чистой водой.       Из-за того, что они не шептались и говорили очень серьезно, Шурик надеялся, что случай с вопросом про секс останется между ним и Андреем Евгеньевичем.       — Готов? — спросил тот, когда Шурик подошел к ним с пустыми руками и решительным видом.       — Угу, — ответил Шурик.       Андрей Евгеньевич пошел в детский зал, попрощался с Иннокентием, нырнул на улицу, где уже стемнело, и стал быстро спускаться. Шурик с трудом успевал за ним, но не стал просить идти помедленней, потому что ему было ужасно важно как можно скорее услышать ответ на свой вопрос. Он готов был бежать сквозь толпу, если бы можно было оказаться в машине быстрее. Но вряд ли Андрей Евгеньевич согласился бы так передвигаться.       В машине — Шурик заметил только теперь — были тонированные стекла. Батя Шурика часто говорил, что с такими стеклами «катаются только говнюки». Но Шурик редко соглашался с батей и по более важным вопросам, чем стекла на чужих машинах.       — Здесь недалеко есть хорошее место. Я бы поел, — сказал Андрей Евгеньевич, когда оказался в машине, и стал пристегиваться.       Шурик не мог думать про еду. Он тоже пристегнулся и уставился в свою грязную обувь, потому что хотя бы перед ней ему не было стыдно.       — Шурик?       — М?       — У тебя кто-нибудь был?       — В каком смысле?       — Я про секс. У тебя был кто-нибудь?       — Угу. Там, на квартирах, — он постарался отмахнуться как можно беззаботнее.       — Ты был трезвым?       — Иногда.       Машина резко затормозила, и Шурик понял, что все это время они ехали по шоссе. Теперь, судя по очереди перед светофором, им нужно было подождать несколько минут. Еще не пробка, но уже неприятно.       — Зачем ты спросил у меня про секс? — Андрей Евгеньевич повернулся к нему и посмотрел в глаза.       От такого обращения Шурик отвернулся назад к своим ботинкам и разозлился.       — Захотелось.       — Секса?       — Спросить захотелось.       — Меня так еще никогда не спрашивали о сексе, — Андрей Евгеньевич улыбался. — Сначала я подумал, что ты шутишь.       — Вы поэтому рассмеялись?       — Нет. Я рассмеялся, потому что… — Андрей Евгеньевич замолчал, пока они медленно ехали в очереди. Следующий светофор должен был пропустить их дальше.       — Я рассмеялся, потому что мне стало легко, — сказал Андрей Евгеньевич. Его машина еле слышно жужжала. Дворники на стекле мягко поскрипывали. Вместо ароматизатора в салоне пахло кожей и сигаретами.       — Мне с вами тоже легко, — сказал Шурик. — Но я боюсь смеяться. Люди обижаются, когда я смеюсь. Иногда.       — Я не буду обижаться.       — Хорошо.       Машина снова тронулась, они проехали по оживленному шоссе, медленно обгоняя троллейбусы в правом ряду. Потом Андрей Евгеньевич свернул в переулок и припарковался. Нужно было выходить. Шурик сидел, ожидая ответа на главный вопрос.       — Когда в последний раз ты употреблял наркотики? — спросил Андрей Евгеньевич.       Шурика окатило волной жаркого ужаса.       — Не помню… может дня три или четыре назад… — пробормотал он.       — Моя сестра сидела на героине, — сказал Андрей Евгеньевич.       Жаркий ужас прополз по спине Шурика и укусил за затылок.       — Она… с ней все нормально?       — Можно и так сказать. Иногда она живет у родителей, но чаще в центрах.       — Вы о ней заботитесь?       — Нет. Я даю деньги.       — У вас… времени нет?       — Сил. Я не могу ее такой видеть. Понимаешь?       — Угу. Я тоже себя таким видеть не мог.       — В этом… все дело, Шурик.       — Вы не хотите?       — Хочу.       Шурик вцепился в кресло и почувствовал, как под ногти забилась мягкая кожа.       — Когда Крис привел тебя, я не мог отвернуться. Это твое доверчивое… выражение лица и глаза, которые невозможно поймать…       Шурик отвернулся к окну и сквозь тонированное стекло смотрел на проходящих мимо людей, которые понятия не имели, как глубоко он вляпался, потому что каждое слово Андрея Евгеньевича погружало его все дальше под землю. Тихий голос остался единственным, что он слышал.       — Я сидел за столом, представляя, как запущу пальцы в твои волосы, поставлю на колени и заставлю смотреть в глаза.       Скосив взгляд, Шурик видел край отглаженной штанины.       — А когда ты насквозь промок, я не знал, чего хочу больше: укутать тебя в плед и напоить горячим какао или раздеть и трахать на заднем сиденье.       Кожа кресла жалобно заскрипела под пальцами Шурика — они вспотели и соскальзывали.       — Я бы выбил себе фальшивый больничный, увез тебя на дачу и несколько дней подряд…       — Ну так чего вы тогда, — сгорая со стыда, пробормотал Шурик.       — Потому что Крис объяснил мне, почему ты оказался в клубе. Потому что я видел сестру в притонах. Потому что я знаю, что через несколько дней, на даче или в городе — неважно, ты начнешь думать не обо мне. Не о себе. Не о ком-то еще. Ты начнешь искать возможность…       — Не начну! — разозлился Шурик. — Хотите, буду анализы в баночку каждый день сдавать?!       — Нет, с этим не ко мне, — ответил Андрей Евгеньевич так спокойно, что Шурик врезался в его спокойствие и оторопел.       — Тогда чего вы хотите?       — Мне нужно время. Я хочу подождать.       — Будете ждать, что я сорвусь?       — Нет, буду ждать, что не сорвешься.       Шурик обернулся и, стараясь не дышать, заглянул в бесконечные глаза Андрея Евгеньевича:       — Правда?       — Да. И, если ты не сорвешься, будем считать, что этого никогда не было и не будет. Как говорят у меня на работе, один раз не пидорас.       — Прям так и говорят? — удивился Шурик.       — Почти.       — Ладно, значит буду ждать, — согласился Шурик.       — Месяц.       — Чего?!       — Надо бы дольше, но я на стену залезу. Будем считать, что твоя гениальность распространяется не только на математику.       — Да что я делать-то буду месяц?!       Шурик не представлял, что будет делать ближайшие полчаса, учитывая, что они ехали в какой-то дурацкий ресторан, где наверняка придется есть еду и смотреть на людей.       — Кофе варить, — ответил беспощадный и вредный Андрей Евгеньевич.       А потом вышел из машины, оставив Шурика одного.       Через несколько секунд Андрей Евгеньевич постучал по стеклу окна.       Шурик нехотя вылез.       Андрей Евгеньевич курил.       Шурик достал свои пропитанные запахом жизни сигареты, но Андрей Евгеньевич отдал ему пачку собственных.       — Шпашибо, — пробормотал Шурик, представляя себя на коленях перед Андреем Евгеньевичем. Из-за этого тряслись руки и прикуривать было чудовищно неудобно, а уж когда Андрей Евгеньевич как будто бы совершенно случайно прикоснулся пальцами, сжимавшими зажигалку, к губам Шурика, трястись начали не только руки, но и мысли. А заодно весь остальной Шурик.       — Тебе холодно? — спросил Андрей Евгеньевич.       — Мне хорошо, — ответил Шурик, стуча зубами.       — Я не об этом спрашивал.       — Не знаю.       — Ну ты подумай, я не спешу.       Шурик пытался подумать, холодно ему или нет, и пусть не с первого раза — у него получилось понять, что ему было жарко.       — Тогда пошли есть, — сказал Андрей Евгеньевич, выбросил обе сигареты в урну и толкнул Шурика в сторону входа с табличкой, которая пыталась казаться старинной.       В ресторане шумели люди. Андрей Евгеньевич заказал еду. Пришлось ковырять ее сначала ложкой, потом — вилкой.       Шурику не хотелось есть.       Чего ему по-настоящему хотелось, так это чувствовать ладонь Андрея Евгеньевича на своей голове. Смотреть ему в глаза снизу вверх. Слушать, как Андрей Евгеньевич спокойным голосом объясняет, что хочет трахнуть его.       — Вам не понравилась еда? — спросил официант.       Шурик не заметил, как тот подкрадывался, и случайно выплеснул на скатерть кофе, которым прикрывался от посторонних.       Официант попытался промокнуть скатерть, но Андрей Евгеньевич вежливо попросил его уйти. Они остались почти одни с пятном на скатерти.       — Нет аппетита? — спросил коварный Андрей Евгеньевич.       — Угу.       — Ничего, после работы проголодаешься — поешь.       Шурик с завистью посмотрел на его пустые тарелки.       — Вы придете завтра?       — Приду.       Остаток вечера и часть ночи прошли без происшествий. Он почти не помнил, как Андрей Евгеньевич вез его назад в клуб, потому что по дороге мысли возвращались к той картине, которую Шурик нарисовал сам себе. Что когда-нибудь он будет стоять на коленях. И вокруг не будет никого, кроме них.       Даже прощание, которые Шурик раньше запоминал до мельчайших деталей, смазалось. Андрей Евгеньевич ушел, пожав руку Иннокентию, и махнул на прощанье возле двери им обоим.       Смена не заканчивалась. Шурик рассеянно наливал кофе, думая о разговоре в машине, сигарете, которую курил Андрей Евгеньевич, проливном дожде и потерянной книге.       — Эй, Земля, прием! Как слышно? — пошутил Иннокентий, а Шурик не сразу понял его и несколько секунд смотрел, пытаясь понять, о какой земле идет речь.       В просторный зал проходили один за другим клиенты Криса. Одна компания — заказ от них продиктовала одетая в красивую форму девушка с хвостиками. Солидная, почти пожилая пара, — эти заказали кофе с коньяком. Два друга, один из которых опасливо глядел по сторонам и взял «колу без газа», а другой исподтишка снимал на телефон испуганное лицо. Строгая женщина с туго собранными в пучок волосами, маленькой кожаной сумочкой и приятным низким голосом — эта попросила черный чай без сахара и бутерброды с курицей.       Шурик вбивал заказы на терминал, продолжая думать о своем частью сознания, которая умела работать как будто бы позади него самого. И пока руки щелкали по экрану, он представлял, снова и снова, отматывая к началу, как Андрей Евгеньевич прижал его к стене.       Из оцепенения его вывел хлесткий звук. Он обернулся и успел увидеть, как замахивается для удара Крис.       Кружка в руках, которую нужно было передать женщине с пучком, задрожала.       — Я вам помогу, — сказала женщина, перегнулась через барную стойку и осторожно взяла блюдце и кружку. Длинные пальцы с массивными кольцами отвлекли Шурика.       Снова просвистел удар. Шурик обернулся, пробормотав извинение для женщины, и проследил за следующим замахом. В руке у Криса была плетка, а возле стола перед ним со спущенными штанами стоял парень.       — Рот закрой, пожалуйста, — коварно подкравшись попросил Иннокентий.       Шурик закрыл рот и, на всякий случай, прикрыл рукой.       Удары заинтересовали женщину, которая так и осталась пить чай возле стойки, и молодого человека с колой. Остальные будто не обратили на происходящее внимания.       Даже парень, которого Крис хлестал по заднице, казалось, едва осознавал, что с ним делают. Выражение лица у него было такое, как будто ему подали невкусный напиток, за который он отвалил много денег.       Шурик насчитал десять ударов, после которых Крис бросил плетку на стол перед неизвестным парнем и ушел к столу, за которым собралась компания с красиво одетой девушкой.       — Бутерброды, — напомнила женщина с чаем.       — Извините, — смутился Шурик, нырнул под стойку и стал искать приборы для поедания бутербродов.       Когда он вынырнул, женщина уже направлялась в сторону Криса.       До глубокой ночи за столиками говорили, пили безалкогольные или слабоалкогольные напитки, смеялись и даже, похоже, разложили пасьянс. Шурик смотрел в сторону парня с плеткой на столе.       Что, если Крис снова накажет его? Или это не наказание? Почему парень сидит один и не выглядит несчастным?       Впервые за много лет Шурику искренне хотелось первым подойти к человеку и завязать диалог. Спросить, как это —когда лупят по заднице.       Когда он представлял эту сцену, получалось глупо и грубо: «Здрасьте, а вы зачем сюда ходите? Чтоб вас по жопе били?»       Уже когда народ рассосался и настало время разбирать грязную посуду, Шурик додумался представить на месте Криса Андрея Евгеньевича, а на месте парня с плеткой — себя.       Чашка с кружкой упали на пол и разбились.       — Ты себя неважно чувствуешь? — спросил Иннокентий.       — Извини, пожалуйста, я задумался.       — Из-за Андрея Евгеньевича? — догадался Иннокентий.       Шурик кивнул вместо ответа и пошел за совком и веником, чтобы убрать осколки.       Теперь вместо реальных воспоминаний в его голове крутились фальшивые, только что изобретенные мозгом. Шурик стоял возле стола, а Андрей Евгеньевич был где-то сзади, и в любой момент мог ударить. Но не делал этого.       В этом было что-то честное и правильное — в том, чтобы стоять со спущенными штанами перед человеком, который в любой момент мог сделать тебе больно. Плеткой, рукой, словом или мыслью.       — Пошли, надо закрываться, — поторопил Иннокентий.       Ночной город убаюкивал Шурика, и стоило им дойти до квартиры — они легли спать.       Утром Шурик проснулся от звонка смс-сообщения и не хотел читать, пока не выпьет кофе, чтобы не испортить себе настроение мамиными нравоучениями, но в конце концов любопытство пересилило, он взял телефон и прочел от Андрея Евгеньевича:       «Двадцать девять дней».       Время сжалось до крохотной точки в животе Шурика, а потом растянулось до бесконечной цифры: 29. Гусь и запятая. Они крутились друг за дружкой, пока запятая не залетела гусю в глаза, а потом они вместе улетели вдаль.       — Завис? — спросил Иннокентий.       Шурик выдал что-то нечленораздельное и заторопился со сборами. Выпил кофе, надел трусы, съел бутерброд, почистил зубы, помыл ноги.       — Да не торопись ты так, — сказал Иннокентий из другой вселенной.       Объяснять ему, что без спешки Шурик провозится до вечера в попытках решить, какой носок надевать вначале: левый или правый — было некогда. Плюнув на все правила, Шурик нацепил левый носок на правую ногу, а правый — на левую. Нужно было сделать так еще двадцать девять раз, и дело в шляпе. Двадцать девять — это же, в сущности, очень мало. Совершеннейшие пустяки. Даже оглянуться не успеет, а уже все — время пришло.       — Шурик, ты забыл надеть куртку, — подсказал Иннокентий, когда Шурик уже стоял напротив него, полностью готовый.       — Извини, — ответил тот, накинул куртку и удивился, от кого воняет. Потом вспомнил, что от куртки, пообещал себе перед сном как следует отмыть ее, и тяжело вздохнул.       За день, до самого вечера, Шурику удалось не вспоминать про «двадцать девять». Иннокентий рассказывал, как из порошка и пены получаются бабочки, слоники и сердечки. Шурик пытался повторить за ним, и несколько раз получилось сносно, хотя слоника Иннокентий поначалу принял за задницу.       Посетителей в кафе днем было немного. Люди заглядывали взять кофе на вынос, кое-кто садился пообщаться с телефоном. На Шурика внимания не обращали, поэтому он погрузился в творчество и извел не меньше двадцати чашек с пенкой.       К вечеру Шурик научился сложному языку кофемашины. Теперь она делала кофе, который был нужен, девять раз из десяти.       Потом открылась дверь. На порог кафе ступил Андрей Евгеньевич, и Шурик забыл все языки: и кофейный, и человеческий. Он стоял за кассой совершенно один, потому что Иннокентий пошел во взрослый зал за сахаром.       — Привет, — сказал Андрей Евгеньевич.       Шурик пытался подобрать слова, чтобы ответить ему: «Трахните меня, пожалуйста» или «Если я не буду спать — будет считаться день за два?» или «Как прошел ваш день?».       — Сделай чай, пожалуйста, — попросил Андрей Евгеньевич.       Руки Шурика достали кружку из-под стойки, вытащили из коробки пакетик черного чая, схватили салфетку, подложили под кружку. Дальше нужно было взять ложку, положить на блюдце поверх салфетки. Оставалось налить кипяток из бойлера. Чай был готов. В особом кофейном смысле. Он выглядел как вода в чашке, но был чаем. Шурик очень понимал его — он выглядел как не самый сообразительный человек, но где-то в глубине себя видел пакетик, который надо было положить в кипяток и размешать ложкой.       — Наличными, — сказал Андрей Евгеньевич, извлекая наружу бумажник.       — За счет заведения, — ответил Шурик. Слова вырвались из него раньше, чем он успел обдумать десятки возможных последствий.       Андрей Евгеньевич замер с бумажником в руках.       — Извините, — сказал Шурик.       Андрей Евгеньевич посмотрел на него исподлобья:       — Тогда сделай еще бутерброд.       — За счет заведения? — догадался Шурик, судорожно вспоминая, сколько денег у него осталось в карманах.       — И печенье, — беспощадный Андрей Евгеньевич указал на банку дорогущих бисквитов «для мажоров», как называл ее Иннокентий.       «Может, натурой возьмете?» — хотелось спросить Шурику. Вместо этого он вытащил из банки специальными щипцами бисквит, уложил на отдельную тарелку, достал свернутый заранее в салфетку прибор и даже не поленился вытащить из холодильника листик мяты.       Получилось почти как в ролике про сервировку.       — С собой, — сказал Андрей Евгеньевич.       «Вы уже уходите?!» — рвался наружу крик.       — Хорошо, — ответил Шурик.       Пришлось переливать кипяток в бумажный стаканчик. Доливать туда еще кипятку из бойлера, потому что в стаканчик вмещалось больше воды, чем в кружку. Заменять металлические приборы пластиковыми. Разворачивать бумажный пакет…       За Андреем Евгеньевичем образовалась очередь из трех человек. Таких длинных очередей Шурик не помнил в кафе Криса ни разу.       — Вот, ваш заказ, — сказал он, стараясь не смотреть выше расстегнутого бумажника Андрея Евгеньевича.       — Спасибо, — ответил тот, забрал стаканчик, пакет с бисквитом и бутербродом.       И ушел.       Шурик чувствовал, что вот-вот разрыдается. Девушка с ангельскими волосами, следующая в очереди, заказала латте на миндальном молоке. Шурик объяснил ей, что у них нет миндального молока, она накричала на него и хлопнула дверью. Следующей в очереди была женщина с косой. Ей понадобился зеленый чай с сахаром и молоком. Шурик молча сделал все, что она просила, давясь тошнотой и слезами. Потом был парень в наушниках, который проорал весь заказ на английском. Шурик попытался спросить его с помощью жестов, с собой нужен заказ или на месте, на что парень ответил:       — Нормально можно говорить? Или ты из этих? — и постучал себя по голове.       Шурик налил ему американо, пожелал хорошего дня, а когда очередь закончилась — позвал Иннокентия из взрослого зала.       — Эй, у тебя порядок? — спросил взволнованный Кеша.       — Полный, — сорвал Шурик. — А можешь одолжить две сотки?       — На что? — Кеша переменился в лице и перестал быть вежливым.       — Да пошли вы все! — заорал Шурик в лицо Иннокентию, выбежал из-за стойки и нырнул на улицу.       Вместо дождя, который очень подошел бы моменту, снаружи догорало осеннее яркое солнце. Оно почти не грело, и все же отсутствие ветра и дождя делали погоду куда лучше той, к которой за последние дни привык Шурик.       Сигареты закончились. Он осмотрелся, прикидывая, у кого можно попросить, но прохожие торопились с работы домой — останавливать их было себе дороже.       Трубка сама собой оказалась в руке. Номер Лелика, опечатанный в памяти, перетек из головы на циферблат. Шурик посмотрел на последние цифры: «28». Оставалось пережить еще половину дня, и утром Андрей Евгеньевич напишет: «Двадцать восемь дней».       Он убрал телефон, укутался в куртку плотнее и пошел обратно в кафе.       Иннокентий обслуживал клиентку, которая требовала миндальное молоко.       — Я ведь вам объяснял, что у нас нет такого, — тихо заметил Шурик. Шмыгнул носом и кинул куртку на барный стул за стойкой.       — Ой, у вас все хорошо? — спросила девушка. Шурик осторожно заглянул ей в глаза, опасаясь найти там фальшь и равнодушие. А нашел искреннюю тревогу. Она не успокаивала, как идеальность Андрея Евгеньевича, но все равно была приятна.       — Так, мелочи, — ответил Шурик. И понял, что не соврал. Что такого произошло? Клиенты в плохом настроении? Как будто это новость, что у людей бывает плохое настроение.       — Точно? — девушка немного успокоилась, но не до конца. Ей было не все равно, что происходит с незнакомым человеком.       — Да, скоро будет лучше, — Шурик улыбнулся.       — Вы извините, что я забыла про молоко, — она начала копаться в сумочке. Достала пару фантиков, выложила на стойку. Постепенно на стойке оказалось: два телефона, чехол от беспроводных наушников, один беспроводной наушник, половина шоколадки, зажигалка в блестках, помятая пачка сигарет, расческа, розовое средство в тюбике (предположительно, помада), упаковка обезболивающего, две прокладки.       — Девушка, вы скоро? — поторопил ее мужчина, который стоял в очереди следующим.       — Давайте я пока вас обслужу? — предложил Шурик.       Он налил два американо и подогрел один бутерброд, пока девушка с ангельскими волосами выкладывала использованные билеты на поезд, подарочный бантик и крем для рук.       — О! Наконец-то! — она схватила кошелек, открыла его и начала перебирать купюры.       Шурик подумал, что из этого кошелька вполне могут появиться исчезнувшие виды животных или секрет вечной жизни.       — Возьмите, пожалуйста, — она положила на столешницу пятитысячную купюру, от которой у Шурика зашевелились волосы. Собирать сдачу с нее было тем еще квестом.       — Может, за счет заведения? — жалобно спросил он. Все равно занимать денег на угощения Андрею Евгеньевичу. Может, заодно и это оплатить?       — Вы не поняли! — воскликнула девушка. — Это вам! Я же вижу, я вам настроение испортила со своим миндальным молоком. Тоже нашла где спрашивать. У вас семейное заведение, все тихо, уютно, а тут я. Вы меня извините, я редко в Москве бываю. Так, захотелось детство вспомнить. Ну все, удачи. Не грустите.       Девушка сгребла одним ловким движением все предметы со стойки в сумку, закрыла ее и исчезла за дверью.       — Поздравляю, — Иннокентий похлопал Шурика по плечу. — Бывает и такое в нашей работе.       — Напополам? — предложил Шурик.       — Где только берут таких как ты? — пробормотал Иннокентий.       Шурик впервые слышал, чтобы эту фразу в его адрес говорили с восхищением.       Он положил в кассу из полученных денег все, что должен был за вечерний перекус Андрея Евгеньевича, купил себе сказочно дорогой бисквит из банки, взял кружку капучино с учебным слоником и пошел в угол — поедать заслуженный приз.       «Ну и не надо мне ничего», — говорил он воображаемому Андрею Евгеньевичу.       «Сами будете на стенку лезть, а мне-то что?» — он жевал почти безвкусный бисквит и прихлебывал кофе.       «Как будто мне больше всех надо», — бисквит закончился, осталась только пенка с помятым жизнью слоном из корицы.       «Вот бы и сидели у себя, где вы там сидите, пили бы там, что вы там пьете…» — думал Шурик, заставляя пену под слоном испаряться силой мысли.       Открылась дверь. На пороге появился Андрей Евгеньевич. Шурик попытался спрятаться за пустой кружкой, но в зале, кроме него, никого не было. Спрятаться не получилось. Андрей Евгеньевич безошибочно вычислил его как настоящий суперагент. Подошел к столику. Схватил пустую кружку, вырвал из рук и отставил в сторону. Наклонился. Вцепился в воротник свитера Шурика, превратил в ошейник и потянул на себя — пришлось встать и залезть коленом на стол, чтобы сохранить равновесие.       — Один — ноль, — сказал Андрей Евгеньевич и впился зубами в губы Шурика. От боли, восторга и недостатка кислорода Шурик задохнулся. Андрей Евгеньевич отпустил его и вышел из кафе. Осталось только сбившееся дыхание и кровь на губе, которую Шурик попытался стереть салфеткой.       Пока ночью Крис хлестал по заднице очередного незнакомца, Шурик то и дело облизывал губы, чтобы напомнить себе о реальности. Она ускользала от тихих стонов человека под плеткой, который позволял себе то, чего не позволил себе вечером сам Шурик.       Утром следующего дня он проснулся до будильника и лежал, глядя на экран телефона, пока там не появилось сообщение: «Двадцать восемь дней».       Жизнь превратилась в обратный отсчет. Как будто Шурик все-таки смог попасть в центр подготовки космонавтов и теперь готовился к первому полету. Нужно было закончить все дела в этой, земной, жизни, и он старался как мог. Первым делом почистил память телефона — убрал все подозрительные номера и заблокировал Толика, Лелика и всех их знакомых. Собирался заблокировать Алексея Юрьевича, но в последний момент передумал — мало ли что бывает с человеком от одиночества. Шурик ведь первым начал вести себя «неподобающе», про самбиссивные гены ляпнул. Да и вообще, если бы не Алексей Юрьевич, не было бы двадцати девяти дней, кафе Криса и всего, что произошло в жизни Шурика с того момента.       Стиральная машинка сдалась на вторую неделю. Морозилка (которую, как оказалось, надо было размораживать) пала следующей. Пылесос Шурик освоил на двадцать пятый, то есть на четвертый (по обратному отчету) день. Оставалось покорить утюг и духовку, но Иннокентий утверждал, что даже ему такие высоты пока не дались, и Шурик решил отложить мероприятие. Свитер все равно не нужно было стирать, а форму в кафе приводила в порядок Лера, у которой получались безупречные стрелки и фантастически-белые воротнички. Она злилась, если кто-то пытался забрать себе ее вотчину, а Шурику не нравилось злить людей.       Ну, почти.       Иногда он позволял себе злить Андрея Евгеньевича. Один раз положил зеленый чай вместо черного. Другой раз задержал заказ на полчаса (и Андрей Евгеньевич все полчаса сидел за столиком с не-Андреем и ни разу не посмотрел в сторону Шурика). А на двадцать восьмой (то есть второй) день принес кофе с задницей.       — Красивый слоник, — ответил Андрей Евгеньевич, положил купюры и дождался сдачи.       Свою злость он выражал не криками и разочарованием, как все остальные люди в жизни Шурика, а яркими прикосновениями. Укусами, захватами, сильными ударами по плечу. А после того случая с задержанным заказом Андрей Евгеньевич подкараулил Шурика в туалете, затащил в кабинку, закрыл и ровно полчаса (сработал установленный на телефоне таймер) ничего не делал. Стоял напротив и смотрел. Полчаса. Казалось, это бесконечное «ничегонеделание» касается не тела, а чего-то глубже и тоньше, как будто тело было единственным, чего Андрей Евгеньевич не коснулся за эти полчаса. Шурику понадобилась минута на то, чтобы кончить, после того как Андрей Евгеньевич вышел и захлопнул дверь туалета. Он не смог остановиться даже после того как увидел отсутствие туалетной бумаги. Потом бегал за салфетками в соседнюю кабинку и весь вечер выслушивал от Иннокентия совершенно неоправданные шуточки про секс в туалете.       К двадцать девятому (то есть первому) дню Шурик считал, что прошел огонь, воду и даже медные трубы. Постоянные клиенты постоянно оставляли ему чаевые. Иннокентий доверял кассу и начал брать выходные, которые тратил на то, чтобы оттереть их общую квартиру. Крис избил и отшлепал около десяти человек. Толик и Лелик пару раз закидывали удочки, но он бросал трубку и блокировал их новые номера.       Вечером двадцать девятого Шурик сидел на барном стуле за стойкой, ожидая, когда начнут подтягиваться гости. Ему вручили список, в котором на третьей строчке был: «Андрей Евгеньевич». Шурик тщательно следил за списком и удерживался от желания обвести имя-отчество «Андрей Евгеньевич» карандашом.       Время приближалось к девяти — основная масса гостей затекла в зал «для своих», но Андрея Евгеньевича среди них не было. Шурик начал нервничать.       — Как у нас дела? — спросил Крис, наклоняясь над списком, где напротив тех, кто уже пришел, Шурик ставил аккуратные галочки. — Где его черти носят? — спросил Крис.       — Я не знаю, — ответил Шурик.       — Да откуда тебе, — отозвался Крис, похлопал по стойке рядом с Шуриком и ушел во взрослый зал.       Шурик остался в детском наедине с неприятной мыслью: «Да откуда тебе». Она сверлила череп сомнениями. Вдруг Андрей Евгеньевич не придет? Вдруг все эти двадцать девять дней — сплошное надувательство? И ничего дальше не будет? Хотя Шурик ни разу не прикоснулся ни к чему, что нельзя было бы пить, есть или нюхать детям. Ну, кроме кофе. Да и кофе он пил в образовательных целях, по чуть-чуть.       В половине десятого галочки не хватало только рядом с именем Андрея Евгеньевича. Все остальные гости уже собрались. Крис подошел к Шурику и попытался забрать список на картонном планшете. Шурик вцепился в него.       — Слушай, он зайдет сам — не первый раз, — сказала бабочка на бледной коже. — Заходи, поможешь Иннокентию.       — Кеша любит сначала сам работать, — угрюмо ответил Шурик. — Потом подойду — подхвачу.       — Как знаешь, — согласился Крис. — Чаю завари — согрейся, у тебя руки ледяные.       Шурик понятия не имел, откуда это известно Крису, который ни разу в жизни не касался его рук. Даже не пытался. Но они правда замерзли — даже закоченели. Шурик взял кружку и пошел к бойлеру наливать кипяток.       Зазвенел телефон.       Кружка выпала из окоченевших рук. Шурик с трудом вытащил телефон, увидел незнакомый номер и задумался.       Андрей Евгеньевич всегда звонил с одного. Но еще он никогда не опаздывал на встречу с Крисом. Вернее… никогда не опаздывал без предупреждения. Вдруг тот телефон разрядился? Он ведь может попросить у кого-нибудь. На работе. Или на улице.       Шурик нажал кнопку и приложил телефон к уху:       — Алло?       — Шурик, это ты? — говорила мама.       Он услышал ее слезы и сильнее вцепился в трубку.       — Да, мам. Что случилось?       — У тебя все хорошо, Шурик?       — Порядок. Зачем ты плачешь?       — Шурик, а ты можешь приехать? Сейчас, — она захлебнулась собственной просьбой. Шурик чувствовал, как болит ее горло, как щиплет в носу.       — Что-то случилось? — спросил он.       — Приезжай, ладно? — попросила она.       Он услышал, как отвечает:       — Хорошо.       Звонок прервался. Он стоял возле разбитой кружки. На стойке лежал планшет со списком гостей, где не хватало только одной галочки. В полночь… в полночь, наверное, можно было сказать Андрею Евгеньевичу, что тридцать дней прошло.       Шурик накинул куртку и нырнул на улицу. Полчаса туда — полчаса обратно. К одиннадцати он точно будет у Криса. Как раз придет Андрей Евгеньевич.       В метро руки набрали Иннокентию: «Отъехал ненадолго. К маме».       Дорога от метро до квартиры родителей показалась незнакомой и опасной. Падал первый снег. Он растаял и примерз в коварных местах. Пару раз Шурик поскальзывался.       Кнопка звонка все так же сверкала дырой в центре. Как-то, напившись, батя грохнул по ней кулаком и ухитрился выломать серединку.       Шурик протер подошвы об коврик, пригладил волосы и нажал кнопку.       Открыла мама. Она смотрела удивленно, будто не ожидала, что он придет.       — Шурик?       — Ты попросила приехать, — растеряно ответил он.       — Да, я, — он увидел, как она прикусила губу, выдавая обман, начал пятиться и заметил за ее спиной генетика.       — Саша? — Алексей Юрьевич тоже замер.       Втроем: Шурик, мама, генетик — они стояли неподвижно.       — Он что тут делает? — спросил Шурик.       — Я за тебя беспокоилась, — ответила мама. — Вспомнила, что ты рассказывал. Сходила к дяде… в общем, неважно. Мы… с Лешенькой поговорили.       Шурик смотрел на «Лешеньку», который до сих пор не двигался, как собака на охоте.       — Шурик, зайди, пожалуйста, а то соседям мешаем, — попросила мама.       Он шагнул в квартиру. За ним захлопнулся замок и тридцать дней жизни в другом мире.       — Давай выпьем чаю, — предложила мама. — Я напекла блинов.       — Я тороплюсь, — ответил Шурик. — Я думал, с тобой что-то случилось. Плохое. Хотел помочь.       — Вот и поможешь, — обрадовалась мама. — Мы за тебя очень волнуемся, Шурик. Посиди, расскажи нам, как ты живешь. Выпей чаю…       — Я кофе люблю, — ответил Шурик пустоте, потому что мама уже исчезла на кухне. Остался только генетик с виноватой улыбкой.       Мол, что поделать, разве можно отказывать мамам.       — Вы зачем пришли? — спросил Шурик.       — Она за тебя волнуется, — ответил Алексей Юрьевич. — Это же я во всем виноват.       — В чем? — удивился Шурик.       — Ну, в том, что у тебя с этим типом, — Алексей Юрьевич спрятал руки в карманы брюк и отвернулся.       — С каким еще типом? — окончательно опешил Шурик.       — С Андреем, — выдал генетик.       — Да какое ваше…       — Все-все, мыть руки и за стол! — мама вынырнула из кухни.       Шурик разулся и поплелся в ванную — мыть руки.       На кухне его встретило неодобрительное:       — В уличной одежде за стол? Шурик, ну тебе ведь не пять лет, — она покачала головой.       Шурик вышел в коридор, бросил куртку на вешалку и подумал, что маме приносит удовольствие вести себя с ним, как с ребенком. Как будто он маленький, глупенький, и к нему надо относиться «по-особенному».       — Вот, так лучше, — похвалила мама. — Ой, какой у тебя наряд парадный. Блузка, штаны…       Шурик осмотрел себя: рубашку и штаны он давно воспринимал частью организма. Форма как форма. Разве что без телефона было непривычно.       — Ма, я на секунду, — он попытался выйти в коридор. — Телефон возьму.       — А кто тебе будет звонить в такой час? — она за секунду превратилась из добродушной хозяйки в хищную пуму из передач о животных.       Он решил, что съест блин и уйдет, поэтому прошел к столу, где уже сидел с довольной улыбкой Алексей Юрьевич.       — Вот, кушайте, гости дорогие, — радушно сказала мама, выкладывая на стол полную тарелку блинов. — С вареньем, с медом, со сметанкой. С пылу, с жару, четвертак за пару.       Шурик помнил за ней такое сказочное настроение только в редкие минуты, когда в дом наведывались дальние родственники, на которых обязательно надо было произвести «хорошее впечатление».       Алексей Юрьевич взял с тарелки блин и начал намазывать сметаной. Шурик положил себе на тарелку жареное солнышко, но решил, что дождется, пока разговор дойдет до важного. Чтобы в случае чего заткнуть себе рот блинном и выиграть время на размышления.       — Сашенька, ну как твои дела? — мама подложила кулачки под щеки. — Ты, я смотрю, похудел.       — Все хорошо, — ответил Шурик. — Работаю.       — Кем? — спросил Алексей Юрьевич.       — Баристой, — сказал Шурик. — Наливаю кофе, чай.       — Коктейли? — подсказал Алексей Юрьевич.       — Нет, там для меня пока сложно, — ответил Шурик.       — И как ты будешь дальше? — спросила мама.       — Ну, дальше я на курсы пойду, — сказал Шурик. — Есть двухнедельные недалеко от работы. Днем буду ходить, меня Кеша подменит.       — А кто такой Кеша? — заинтересовалась мама.       — Тоже бариста, — ответил Шурик. — Мы с ним вдвоем живем на квартире. Обычно меняемся, то он смену, то я. Но когда гостей много — то вместе.       — И сколько тебе платят? — спросил Алексей Юрьевич.       Блин со сметаной так и валялся на его тарелке, не тронутый.       — Не помню, — пожал плечами Шурик. — Там же чаевые, обеды, всякое такое.       — Ну ты не голодаешь? — спросила мама.       — Нет, конечно! — возмутился Шурик. — Вы сговорились, что ли?       — А что мы такого спрашиваем? — мама посмотрела на Алексея Юрьевича, мол, «мы ничего такого не спрашиваем».       — Ну а что ты еще делаешь? Кроме кофе? — спросил генетик.       «Чего он добивается?» — нахмурился Шурик.       — На кассе чеки пробиваю, — отрезал он вслух.       — И все? — не унимался генетик.       — Сроки годности у консервов вчера проверял, — сказал Шурик.       На него накатывала злость, о существовании которой за месяц он почти забыл. Как будто весь мир ополчился против него.       — Саша, а кто этот Андрей Евгеньевич? — спросила мама, глядя в полную чая кружку.       Генетик многозначительно прокашлялся.       — Человек, — ответил Шурик.       — А он тебе кто? — спросила мама.       — Вы что ей наболтали? — спросил Шурик у Алексея Юрьевича.       — Только правду, — ответил тот. — Про клуб, про тех, кто туда приходит за такими, как ты.       — Про себя, что ли? — не удержался Шурик.       Алексей Юрьевич начал краснеть. Шурик впервые заметил, как сильно тот похож на отца.       — Саша! Ты что такое говоришь?! — воскликнула мама.       — А он тебе не рассказал, что сам меня туда привел? — спросил Шурик.       Отступать было поздно. Он понял, глядя на них, что сидит в этой квартире, на этой кухне, в последний раз в жизни.       — Ты… Лешенька, это правда? — осторожно спросила у гостя мама.       — Я не для того… я же… ну вы же знаете про наркотики! Я вам показывал! — воскликнул Алексей Юрьевич.       Шурик вскочил:       — Показывал?!       — Шурочка, сядь, — попросила мама. — Я сама попросила. Мне надо было знать. Не сердись на него.       — Вы меня обманом затащили в дом, поите этим дурацким чаем, и еще хотите, чтобы я не сердился? — возмутился Шурик.       — Ну ведь это для твоего же блага, Саша, — брови у мамы сложились в форме слова: «Жалость».       — Я сам разберусь, какое у меня благо, понятно?! — закричал он.       И брови мамы уползли выше — к слову: «Страх».       Шурику стало стыдно. Мама никогда не боялась его, даже если он случайно делал глупости. Она боялась отца и даже иногда Алексея. А Шурика — никогда. И вот он сорвался.       — Извини, ма, — сказал он и сел на место. — Я не хотел.       — Ничего, Шура, бывает, — она виновато улыбнулась.       — Видите, что они с ним сделали? — вмешался в разговор генетик.       Мама рассеянно посмотрела на него.       — Ваш сын был тихим, скромным парнем, — заявил генетик. — А теперь что? Кричит на мать, живет не пойми где не пойми с кем. Вы разве не видите? Да это даже хуже наркотиков. Лучше бы он… не знаю, травкой баловался. Кто в его возрасте не экспериментирует, да?       Шурик вместе с мамой смотрели на генетика, как будто впервые увидели.       — Ему надо учиться. Я уже договорился с деканом. Позанимаемся отдельно, я помогу с пересдачами. Все наладим. Через пару лет — найдет тему для научной работы. А там и место на кафедре освободится.       — Вы… ты… Лешенька, ты хочешь его преподавателем сделать? — удивилась мама.       Шурик не удивился — он охуел. Другого слова своему состоянию найти он не мог. Андрей Евгеньевич нашел бы такое слово, но Шурику до такого уровня самообладания было еще хуярить и хуярить.       — Все еще не точно, но перспективы у Саши хорошие, — заявил Алексей Юрьевич.       — Вы… вы хоть представляете, что я буду делать? — Шурик попытался воззвать к голосу разума генетика. — Вы думаете, я буду лекции читать? Перед аудиторией?       — Придется много над собой работать, Саша, — серьезно ответил генетик.       — Зачем? — растерялся Шурик.       — А ты что думал, тебе все даром должно достаться? — спросил Алексей Юрьевич нарочито-удивленно.       — А, ну точно! — вспомнил Шурик. — У всего же есть своя цена, так?       — Именно! — обрадовался генетик.       — Ну и сколько будет стоить, чтоб вы навсегда убрались из моей жизни? — спросил Шурик. — Тыщу могу дать прямо сейчас, — он попытался запихнуть руку в карман куртки, но куртка осталась в другой вселенной — в прошлом.       — Ты что такое говоришь, Шурочка? — спохватилась мама. — Он же твой преподаватель. Он тебе добра желает!       — Я прекрасно знаю, чего он там желает, — отрезал Шурик. — Спасибо за блины, ма. Я пойду.       Она перегородила ему выход с кухни.       — Шура, не уходи. Мы все решим. Как ты сам захочешь. Обсудим и решим.       — Мы уже обсудили, — ответил Шурик. — Ты мне чай налила.       — А? — растерялась мама.       — Ты налила мне чай, хотя я просил кофе, — сказал Шурик.       — Так ночь на дворе, — улыбнулась мама.       — Вот и я о чем, — согласился Шурик. — Пусти, пожалуйста, я хочу уйти.       — Нет, — она вцепилась в дверной косяк. — Хочешь уходить — только через меня.       Шурик замер. Она делала так с отцом, когда он уходил в загул. Перегораживала выход и говорила: «Не пущу! Только через меня!». Он отталкивал ее. Исчезал на неделю. Потом возвращался и долго извинялся. Теперь она хотела, чтобы через неделю извинился Шурик.       — Я хочу уйти, — сказал он.       — Да отпустите вы его, пусть делает, что хочет, — неожиданно присоединился генетик.       Она растерянно посмотрела на него, как будто не ожидала предательства.       — Раз хочет себе жизнь сломать — пускай, — добавил Алексей Юрьевич. — Наиграется и вернется. Видно, надо перебеситься.       У Шурика чесались руки. Ему никогда еще не хотелось так сильно ударить другого человека. Не в шутку — а всерьез. «Наиграется». «Перебеситься». Они не представляли себе, через что он прошел за этот месяц. Сколько часов провел, глядя на экран телефона по утрам. Как хорошо научился стирать и заваривать кофе. Сколько знакомых у него появилось. Оставалась только одна деталь. Да, она была самой важной, но даже без нее… Даже без Андрея Евгеньевича — Шурик был счастлив. И мама с Алексеем Юрьевичем могли угрожать ему чем угодно — достаточно было просто продолжать, пока они «перебесятся» и «наиграются» в спасателей.       — Нет, — сказала мама. — Саша, если ты уйдешь, я покажу снимки отцу. Расскажу ему про твоего Альберта Евгеньевича…       — Андрея, — поправил Шурик. — Его зовут Андрей.       — Расскажу про него и про то, что вы делаете, — она смотрела, поджав губы.       — Рассказывай, — ответил Шурик.       — Ты ведь знаешь отца, — она прищурилась.       — Знаю, — согласился Шурик.       — Он не такой терпеливый человек, как я, — сказала она.       — Я хочу уйти, — повторил Шурик.       — Зачем? — в глазах мамы заблестели слезы.       — За бесконечными спичками, — попытался объяснить Шурик. Он не хотел ее расстраивать.       — Опять ты… за свое, — она шмыгнула носом. — Все тебе игрушки… Я думала, повзрослеешь — будешь как все. Мало ли что в детстве.       У Шурика перехватило дыхание.       Мама стала вытирать слезы рукавом. Отпустила косяк. Шурик скользнул мимо — в коридор. Она побежала следом. Он щелкнул замком и вылетел на улицу. Без обуви, без куртки… без телефона.       Бежать пришлось по лестнице — в лифте они могли обогнать его и остановить у выхода.       Он в последний раз бегал так быстро только на физкультуре в школе. Тогда ему не удалось закрыть норматив, а теперь… морозный воздух ударил в лицо.       Надо было найти кого-нибудь с телефоном и вызвать такси. Или забежать в магазин подальше — чтобы его не нашли мама или Алексей Юрьевич.       Машина рядом с подъездом дважды просигналила. Шурик обернулся к ней и узнал тонированные стекла. Подбежал, открыл дверь, убедился, что внутри Андрей Евгеньевич, и прыгнул внутрь.       — Ты где ботинки забыл? — спросил тот.       — Извините, пожалуйста, но вам придется меня украсть, — ответил Шурик.       — Не понял, — Андрей Евгеньевич растерянно осматривал Шурика с ног до головы. — И куртка где?       — Пожалуйста, поехали куда-нибудь, только побыстрее, — попросил Шурик.       — Пристегнись, — приказал Андрей Евгеньевич.       Шурик щелкнул замком и вжался в кресло. От скорости, которую удалось развить неприметной машине, его вжало в сидушку и сплющило на подлокотниках. Он как будто летел в космос.       — Может, помедленнее? — спросил Андрей Евгеньевич.       — Не надо! — крикнул Шурик. За свистом из окна ему было плохо слышно даже самого себя.       Машина замерла возле жилого дома.       — Подожди здесь, я вынесу тапки, — сказал Андрей Евгеньевич и оставил на несколько минут Шурика в космическом корабле. На приборной панели мелькало лицо добродушного помощника, который предлагал выбрать радиостанцию. Шурику было не до того — он осматривался в неизвестном дворе. Тщательно прибранные клумбы, урны с коваными ножками. Никаких ларьков и магазинов. Детская площадка с замком.       — Вот она какая, Луна, — прошептал он.       — Вылезай, — сказал Андрей Евгеньевич.       Тапки, которые он дал Шурику, были точно по размеру. Вдвоем они прошли от парковки к ближайшему подъезду. В окошке сидела пожилая женщина, которая смотрела выдуманные новости по телевизору.       — О! Уже вернулись? — обратилась она к Андрею Евгеньевичу.       — Познакомьтесь, Вера Сергеевна, это Шурик, — ответил тот. — Он будет приходить в гости.       — Ты посмотри, какая шевелюра! — воскликнула Вера Сергеевна. — Ох, хорош!       Шурик спрятался от нее за Андреем Евгеньевичем.       В лифте ему некуда было деть глаза, и он рассматривал блестящие ботинки.       — Извините, — сорвалось с языка.       — Ты не виноват, — ответил Андрей Евгеньевич. — На работе задержали.       — А как вы поняли, где я? — спросил Шурик.       — Иннокентий сказал, ты отправил ему смску, — сказал Андрей Евгеньевич.       Шурик вспомнил, что действительно отправлял смску.       — И вы решили меня подождать? — спросил Шурик.       — Мне было несложно, — ответил Андрей Евгеньевич.       — А если бы я не вышел? Вы бы что сделали? — заинтересовался Шурик.       — Да я ОМОН вызвал, они дежурили напротив, — сказал Андрей Евгеньевич.       Шурик поднял голову и уставился в смеющиеся глаза. Мелькнула в голове удивительная картина: Андрей Евгеньевич с пистолетом врывается в квартиру к маме, задерживает за плохое поведение Алексея Юрьевича и отводит в наручниках в угол.       — А у вас наручники есть? — спросил Шурик.       — Найду, — улыбнулся Андрей Евгеньевич.       Они, наконец, приехали.       В квартире Андрея Евгеньевича не было люстр. Шурик заметил это сразу, как только они вошли. Андрей Евгеньевич включил свет — откуда-то снизу потянулись к потолку тусклые лучи. В полумраке едва можно было разглядеть очертания другого человека — не то что выражение его лица или цвет брюк. Шурик застыл, очарованный этим открытием. Он и не знал, что можно жить в месте, где свет не слепит глаза.       — Проходи, хочу показать тебе твою комнату.       — Мою? — удивился Шурик.       В комнате, которую Андрей Евгеньевич присвоил ему, было совсем мало мебели: кровать, стул, письменный стол и шкаф для одежды. Плотные шторы закрывали окно.       — Если захочешь есть — еда на кухне, — сказал Андрей Евгеньевич. — Спокойной ночи.       И скрылся в другой комнате. Своей или чьей-то еще — Шурик не знал.       Захотелось побежать следом и открыть дверь, но Шурик вместо этого нырнул в «свою» комнату и стал изучать содержимое шкафа. Два новых набора носков. Неоткрытый набор трусов. Джинсы его размера. Новый свитер — того же цвета, что был на Шурике. Каждая вещь тихонько шептала: «Он за тобой следил». Или: «Он изучил про тебя все, что только можно». Шурик закрыл шкаф и пошел к шторке, чтобы заглянуть наружу. Там спала Москва. Он решил сделать фото. Вспомнил, что телефон остался у родителей. Понял, что остался один в закрытой квартире с посторонним мужчиной. На цыпочках вылез в коридор, дошел до коврика. На столике у выхода лежали два комплекта ключей. На записке был написан код от сигнализации.       «Не похоже на похищение», — подумал Шурик и пошел на кухню. Она выглядела как место, куда хозяин квартиры периодически покупает предметы, в которых совершенно не разбирается. Несколько пачек чая были расставлены одна на другую пирамидкой. Нераспакованные. Зато пачка с черным чаем почти закончилась. В холодильнике рядком стояли пакеты стерилизованного молока — ни один не был открыт. В морозилке валялись пиццы с истекшим сроком годности.       Шурик взял йогурт, булочку и сел есть, то и дело выглядывая из-за шторки на улицу. Никто в Москве, кроме разве что всезнающего Криса, не мог бы найти Шурика. Ни по телефону, ни еще как. Он ото всех спрятался на верхнем этаже многоэтажки.       Йогурт закончился. Булочка тоже. Часов на кухне не оказалось, но Шурику не хотелось спать, и он вытащил из холодильника еще один йогурт. Потом нашел в шкафчике неоткрытый пакет молотого кофе. Открыл, насыпал в турку и сварил.       Сидя с кофе у окна, он чувствовал себя опасным преступником. Ночь, а он пьет кофе.       — Не спится? — спросил Андрей Евгеньевич.       — Угу, — рассеянно отозвался Шурик, а потом обернулся к хозяину квартиры.       Кофе вылилось из кружки ему на брюки, но он едва замечал эту боль.       Потому что Андрей Евгеньевич стоял перед ним босиком в домашних брюках и расстегнутой рубашке. С наручниками в руке.       — Нашел, — он кинул наручники на стол перед Шуриком.       Они послушно прозвенели от его броска.       Шурик хотел, чтобы его так же бросили куда-нибудь, потому что он уже звенел сам по себе. От вида спокойного Андрея Евгеньевича в рубашке и брюках.       — Не знаю как ты — я за тридцать дней успел залезть на стену, — сказал тот.       — Слезайте, — попросил Шурик и вытянул вперед сложенные вместе руки.       Андрей Евгеньевич защелкнул их в наручники — настоящие, как в фильмах. Потом подтянул за цепочку на себя и уронил Шурика на кафельный пол. От этих двух событий перехватило дыхание. От того, какими настоящими были наручники, и каким жестким — пол. Не было никакой игры, публики, специальных приспособлений, на которые он насмотрелся в кафе у Криса. Наручники — зудящие запястья, пол — ноющие колени.       — Захочешь, чтобы я остановился, скажи, — объяснил Андрей Евгеньевич.       Даже стоп-слово, про которое то и дело твердил Крис, у Андрея Евгеньевича было настоящим.       Сильная рука выхватила Шурика с пола и заставила подняться на колени. Сильные пальцы вцепились в волосы, оттянули их до боли. Он заплакал от восторга. Это было как в том разговоре тридцать дней назад. Даже лучше, потому что руки Шурика были в самых настоящих наручниках, значит, ничего не нужно было ими делать.       Андрей Евгеньевич смотрел сверху вниз, как всегда спокойно. Раньше Шурик решил бы, что перед ним самый уравновешенный человек на свете. А теперь знал — это просто одежда. Как рубашка и штаны. У него на руках и на волосах было доказательство, что Андрею Евгеньевичу вовсе не все равно.       — Если бы сам не проверял — решил бы, что тебя подбросили журналисты, — выдохнул тот. Пальцы отпустили волосы Шурика и переместились к губам. Он пропустил их в рот и почувствовал языком приятный запах чужого тела.       Когда пальцы исчезли, Шурик тихо спросил:       — Может, в другой комнате?       Ему хотелось больше, чем просто пальцы во рту. А на кухне ничего подходящего не было.       — До комнаты мы еще доберемся, — пообещал Андрей Евгеньевич. — Потом.       Как выяснилось, на кухне было достаточно места для всего, что воображал Шурик, и даже для кое-чего, что он вообразить не смог. Андрей Евгеньевич схватил его сзади под мышками, поднял на ноги и толкнул к столу, о который Шурику пришлось опираться скованными в наручники руками. Сползли на пол штаны, и почти сразу попытался сползти Шурик, потому что под пальцами Андрея Евгеньевича долго стоять было невозможно. Как только они попали внутрь — захотелось полностью расслабиться. Кое-как он устоял, вцепившись в занавеску.       После бесконечных минут или часов — Шурик потерял счет времени, а часов нигде не было — Андрей Евгеньевич все-таки прислушался к его просьбам и заменил пальцы членом. Занавеска такого поворота событий не выдержала и свалилась вниз. Гардина упала следом — за стол, на котором почти лежал Шурик. Андрей Евгеньевич держал его за волосы, заставляя прогибаться под удобным углом, из-за которого Шурику хотелось кончить немедленно. И он пытался выпрямить спину, но не мог справиться с чужой силой.       В какой-то момент стол подозрительно хрустнул под ним. Андрей Евгеньевич схватил его за предплечье и толкнул к другому столу — для готовки. Подсадив на столешницу, он перекинул скованные руки себе через шею и помог Шурику обхватить себя ногами так, чтобы им было удобно. На пол свалились турка с остатками кофе, коробки с чаями, нож, которым Шурик открывал упаковку. Андрей Евгеньевич даже не посмотрел в их сторону, продолжая погружаться в Шурика так глубоко, что тот не успевал думать. Но столешница была слишком высоко — мешала быть ближе. Андрей Евгеньевич подхватил Шурика за бедра и перенес к стене возле выхода в коридор. Рядом стоял цветок, который задевал листьями Шурика, поэтому Андрей Евгеньевич оттолкнул его в сторону. Земля высыпалась на кафель вместе со смятыми листьями.       Они оказались вдвоем у стены. Каждое движение Андрея Евгеньевича заставляло Шурика проехаться кожей вдоль штукатурки. Спина, запястье, задница, даже не привыкшие к нагрузке ноги — горели от боли. Слезы текли из глаз, затекали в рот. Он растворялся в этой боли и слезах, которые смешивалась с блаженством и превращались в рассвет за окном. Последними движениями Андрей Евгеньевич вдавил его в стену с такой силой, что невозможно было вдохнуть полной грудью. Шурик начал задыхаться, на горло легла ладонь, которая окончательно перекрыла доступ кислорода. Он повис на этой руке, кончая, и растворился в розовых лучах солнца.       В полусне он чувствовал, как обожгло болью запястья — то ли спиртом, то ли наждачной бумагой. Вместо колючего свитера спины коснулся мягкий плед. Заплаканные глаза облизал горячий влажный язык.       Шурик заснул, прижимая к груди ладонь Андрея Евгеньевича. У всего была своя цена. Он знал, что утром будет жалеть о разодранных запястьях, синяках на спине, погроме в квартире. Но еще знал, что попросит повторить, как только сойдут корки болячек и следы от синяков. У него, наконец, появилась та самая спичка, про которую рассказывал Крис, и он не собирался выпускать ее из рук.