Я рисую

Беру телефон, набираю брата. Знаю, что он на работе, но мне очень надо! — Егор, купи мне бинокль! Сегодня! — молчание. — Ей, ты тут? Егор? — Бинокль? Мир, а зачем тебе? — брат явно озадачился, давно я ничего не просил, а тут такая странная просьба, — и вообще, я уже почти приехал, может, завтра? — Сегодня, — припечатал я. — Ладно-ладно, куплю тебе бинокль, — и, прежде чем он положил трубку, я все-таки расслышал тихое: "Совсем сбрендил, еще бы подзорную трубу попросил." Прошел час, брат вернулся с биноклем, а я опять занял свой наблюдательный пост. И, по ходу наблюдения, пришлось сознаться Егору, для чего понадобился сей необычный предмет. Тот только покачал головой. — Вот прилагал бы больше усилий, может, уже и встал бы, а так, только и остается, сидеть у окна. Сам подумай... — Все! Тихо! Идет, вон тот, в красной куртке и белой шапке. Так, увеличить.. О! Он что-то бормочет. Или поет? Блин, цвет глаз не могу разглядеть! Ну, ладно, завтра. — Все, мой скрипач скрылся за поворотом, а Егор продолжил свою демагогию: — Вот сам подумай... — Отвали, я рисовать! — вдохновение так и перло. Теперь моя коллекция пополнится новыми рисунками. Да, так, глаза прикрыты, рот приоткрыт, из-под белой шапки выбиваются пряди волос. И все это будем рисовать сепией. Да, решено, все-таки уже конец ноября, на улице рано темнеет. Просидел до полуночи, сделал несколько набросков, завтра будет чем заняться. Проснулся в хорошем настроении. Легко, по сравнению с предыдущими днями, поднялся с кровати и, насвистывая, покатился в ванную. Егор уже уходил, посмотрел на меня насмешливо-удивленным взглядом. Что-то хотел сказать, но я опередил. — С добрым утром, братишка! — Ну-ну, с добрым.. — обалдело посмотрел на мою улыбку, как говорится, до ушей - хоть завязочки пришей, — приобретение бинокля пошло на пользу, как я вижу? — Да, я уже столько набросков сделал, буду дорабатывать. — Значит, картинная галерея пополнится новыми экспонатами? Мир, их уже штук двадцать по всему дому! Куда их вешать? — Их двадцать два, а сегодня планирую закончить еще два, — я был в предвкушении. Егор ушел, а я, наконец, умывшись и побрившись, покатил к полюбившемуся с недавних пор окну — расположил все свои принадлежности и приступил к делу. Рисовал долго и самозабвенно, доводя до совершенства любимые черты. Любимые?! Да нет! Я видел его в живую один раз в жизни. Просто нашел в этом парне отдушину, стимул рисовать и.. продолжать жить. Вот и все объяснение.

***

Я, как привороженный, все свое время проводил у окна, с трудом отрываясь даже на элементарные нужды. Его глаза смог разглядеть лишь спустя две недели, они оказались зелеными. Нет, не изумруды, а цвета молодой листвы с небольшими вкраплениями карего. Ну так, по крайней мере, мне показалось. Посиделки продолжались изо дня в день. Я уже знал, когда он пройдет и, если задерживался, мне становилось тревожно, появлялось ощущение потери. Хотя, как можно потерять то, что никогда не было твоим? Иногда, как будто зная, что за ним наблюдают, Сева присаживался на скамейку или приходил погулять в наш двор со своей собакой, в такие дни я был окрылен, мои рисунки, казалось, заполнили уже все свободное пространство. Егор посмеивался и называл меня сталкером. А я что, наверное, я им и был. Как умалишенный, следил за человеком, с которым когда-то перекинулся лишь парой фраз. Вот если бы я был полноценным... И что бы я делал? Да так же — ничего. Но хотя бы смог с ним пообщаться; нарисовал бы пару раз и успокоился. А сейчас весь дом увешан его портретами. Брат, поначалу, пытался меня вразумить, но бросил это бесполезное занятие. Но был один рисунок, который я не показывал, он спрятан в моей комнате. Сам не знаю, как на это решился, но я нарисовал нас вдвоем: Сева, со своим кокер-спаниелем сидит на скамейке и смотрит на меня очень теплым взглядом, а рядом я. Стою. На здоровых ногах. Таким образом прошла вся зима: просыпаюсь, рисую, жду, любуюсь. Егор уже давно махнул рукой на это помешательство, ведь у меня наконец-то появилось стремление к тому, чтобы начать ходить. Стало получаться наступать на левую ногу, пусть ненадолго, но я пытался несколько раз в день разминать ее, стоять, делать хоть какие-то передвижения. Правая, лишь только дожидалась еще операций и была неподвижна, но теперь я хотел встать на ноги. Я смогу это сделать. Я осознал, что хочу стать для Севы хотя бы другом, быть ближе к нему, а это невозможно, пока прикован к инвалидному креслу. Приближалась годовщина аварии, которая изменила мою жизнь. Впереди очередная операция, врачи дают хорошие прогнозы. Я верю, что все будет хорошо! Я преодолею свои психологические барьеры — есть стимул. Ведь пока я вижу Его - я живу и рисую. И этот день ничем не отличался от других. Ничем, кроме одного: он не появился. Его не было и на следующий день, и через неделю, и через месяц.. Тоска и отчаяние сводили меня с ума. Где он? Почему не приходит? Что произошло? Ответы на все свои вопросы я получил от Егора. Он, каким-то образом, узнал, что Всеволод покинул город на год (на год?!). Он сдал экзамены экстерном и уехал, чтобы освоить какую-то особую методику игры на скрипке и после поступить в консерваторию. Я даже не хочу вспоминать о том, каким был этот год. Одно могу сказать — это худший период моей жизни. Передвигался так же, иногда на костылях, но чаще на коляске, перенес еще две операции, в ноге осталось четыре спицы. Алексей Сергеевич сказал, что они останутся навсегда, и можно вести вполне нормальную жизнь. А я смотреть на него не мог! Пусть Сева на отца похож мало, но все равно есть общие черты. И спросить не смел, оставалось только ждать.

***

Звонок в дверь раздался неожиданно. Я выругался, надо же, такой рисунок чуть не запорол! Пришлось ехать открывать, как есть, на коляске. До глазка, понятно, не дотянусь, щелкаю замком и... на меня смотрят самые прекрасные в мире глаза. — Привет, Мир, я Сева. Будем, наконец, знакомы?