Наше будущее в прошлом

      Грэйс металась по кровати, трясясь в ознобе. Бельё вокруг девушки взмокло, прилипая своими холодными поверхностями к пылающему телу. Она не могла открыть глаз, находясь в изнеможении. Хотелось плакать, плакать и плакать. Она чувствовала безграничное одиночество, что давило на неё своей тяжестью. Раймонд задыхалась, — грудь её разрывало от переполнявшего её огня. Всё тело ломило, словно вчера гриффиндорку колотили весь вечер. Она пыталась стряхнуть с ног и рук ползучих тварей, что пытались задушить, но это получалось из рук вон плохо. Она поскуливала от отчаяния, выгибалась дугой, в надежде отлепить от себя ледяные простыни. Те же крепко держали Грэйс, цепляясь за неё, как за спасательный круг. Только вот она вовсе не он.       Раймонд попыталась приподнять налитые свинцом веки, но воспалённым глазам было до рези больно смотреть на бьющий в прореху между шторами полога свет. Пришлось отвернуться, но это не спасло девушку от прочих неудобств. Она хотела было подняться, но непрекращающееся вращение тут же уложило её обратно на подушки. Не выдержав, Грэйс заплакала. Сначала тихо, потом всё сильнее. Перед глазами поплыли пульсирующие пятна, а в голове барабанами била кровь. — Сириус… — выдохнула в изнеможении девушка, прежде чем уплыть в беспамятство.       В себя девушка приходила медленно и нехотя, словно бы выпутываясь из паутины. Гул вокруг стоял страшный, и было не понятно, то ли это вокруг неё шум подняли нешуточный, то ли это в голове что-то воет и стенает. Тело было тяжёлым и отказывалось слушаться. Раймонд попыталась привести в порядок мысли и вспомнить, что же такое произошло, что она сейчас пребывает в таком состоянии, но мозг дал сбой, выдавая лишь хаотичные вспышки на чёрном полотне. -… она наложила какое-то заклинание… — слух выцепил фразу из общего беснования громких и совершенно диких звуков. -… я не знала что делать…       Грэйс попробовала сосредоточиться на мелодичном женском голосе, что бальзамом разливался по воспалённому мозгу. Это удавалось сделать с большим трудом, а от переусердствования подступила тошнота к горлу. Позвать бы на помощь, да рот отказывается повиноваться. Её словно бы всю парализовало. Это не могло не испугать. Но даже такое не смогло сподвигнуть тело к действиям. -… отдёрнула порог, а там она… — лился родником голосок. -… и звала его постоянно. Может в самом деле позвать Сириуса?       Волнение в голосе девушки, а кому другому мог принадлежать столь чудесный тембр, были столь очевидны, что Грэйс и сама забеспокоилась. К тому же имя любимого супруга алым сгустком запульсировало прямо в сердце. Без преувеличения девушка могла бы сейчас сказать, что видит, как бьётся её сердце. Оно колотилось в не размеренном темпе, зажигая во всём теле яркие всполохи, что распускались красочными цветами. И вмиг, когда самый большой цветок достиг живота Раймонд, девушку накрыла волна облегчения и такого непомерного удовлетворения, что она не могла не почувствовать, как на лице расползается блаженная улыбка. — Мисс Раймонд, — тут же позвал её женский голос, который уже не принадлежал предыдущей говорившей. — Как вы себя чувствуете?       Грэйс с трудом, но всё же открыла глаза. Взору её предстали три головы, склонённые к ней вплотную. Среди них был директор школы Чародейства и Волшебства, а так же колдосестра того же самого учебного заведения. Третьим же человеком, склонившимся над ней была Лили Эванс. Её Рыжие локоны светились на солнце, что заливало всё вокруг. Не они ли послужили столь ярким картинкам, появившимся в мозгу Раймонд? Но ничего ответить мадам Помфри она не успела, так как на неё коршуном налетела будущая мать Гарри. — Грэйс! — воскликнула с жаром Лили, обхватывая своими руками ладонь однокурсницы. — Я так волновалась. Что с тобой случилось? Почему ты мне ничего не рассказывала? И что это за заклинание, которое ты наложила на полог, что тебя никто не слышал. — Она тараторила, что, в общем-то, было ей мало свойственно, скорее уж болтушке Марлин. — Мы думали, что ты ушла, раз так тихо. А там ты, и тебе плохо. Так нельзя! В следующий раз меня может не оказаться рядом.       На глазах Эванс заблестели слёзы, и Раймонд стало совестно за своё поведение. При том, что она всё ещё была не в порядке, да и вспомнить, что именно произошло она не могла. Тем не менее, такое поведение со стороны не так уж и близкого человека, растрогало её. Крупные капли выкатились и из её глаз, рисуя мокрые дорожки на щеках. — Мисс Эванс! — громко воскликнула мадам Помфри, выказывая тем самым своё отношение к нахождению рядом с пациенткой постороннего человека. — Оградите нас, пожалуйста, от ваших излияний. Видите, ваши слова расстроили мисс Раймонд, а ей нельзя волноваться. — Ах! — округлила глаза Лили, глядя на однокурсницу таким взглядом, будто видела перед собой улыбающуюся химеру. — Точно! Я забыла, простите. Поправляйся Грэйс. Я буду ждать твоего возвращения в строй.       Прозвучало это так, что Раймонд осознала, что ждёт её допрос с пристрастием. По всей видимости рыжеволосой красавице стал известен её секрет, иначе она не пялилась бы на подругу такими глазами. Когда Эванс ушла, Грэйс повернулась к колдосестре, желая узнать, что же произошло. Но спросить ничего не успела, как та с причитаниями унеслась к стеклянному шкафчику, оставив гриффиндорку наедине с профессором Дамблдором. — Мисс Раймонд, как скоро мы снова с вами встретились, — улыбнувшись лукавой улыбкой в усы, сказал директор. — Но, признаюсь, я что-то такое предполагал. — Что вы имеете ввиду? — нахмурилась девушка, тут же лихорадочно стараясь перестать думать о том, о чём нельзя было. Но в голове упрямо всплывали красочные эпизоды их с Сириусом совместной жизни. Она даже вспотела, пытаясь закинуть в самый тёмный угол момент их близости. — Всё это мисс, — снисходительно посмотрев на Грэйс, ответил Дамблдор, и та поняла, что ему удалось покопаться у неё в голове. Вот же неприятность. Ей стало так стыдно от осознания того, что он мог увидеть у неё в голове, что она залилась такой густой краской. На её лице, пожалуй, сейчас можно было бы жарить яичницу, будь такое желание, так оно пылало. — Я не понимаю, — проблеяла она, а затем спешно откашлялась, безуспешно пытаясь вернуть своему лицу прежний цвет. — Я предполагал, что ситуация выйдет из-под контроля и скрывать правду не получится, — пояснил старец, обходя кровать, на которой полулежала Раймонд, и присаживаясь на стул у изголовья. — Не думаю, что Лили расскажет, — проговорила Грэйс, поняв к чему клонит профессор. Девушка не смотрела на него, боясь заглянуть тому в глаза. — А дизиллюминационное заклинание очень хорошо работает. — Всё возможно, — пожал плечами собеседник. — Но состояние у вас не стабильное. Просто чудо, что мисс Эванс нашла вас. Ещё немного и от жара вскипела бы ваша кровь. А это, как вам известно юная леди, могло бы повредить не только вам, но и вашему ребёнку.       Раймонд похолодела, стиснув ледяными пальцами край одеяла. — Что случилось? — К счастью это лишь ответная реакция вашего организма на рост вашего ребёнка, — с таинственной улыбкой ответил Дамблдор, сверкнув яркими голубыми глазами из-за стёкл очков-половинок. — Реакция организма? — эхом отозвалась девушка. — Я ни о чём подобном не слышала. — Так и у вас не известный науке случай, — сцепив перед собой длинные пальцы, сказал директор. Он выглядел таким довольным, что Грэйс лишь сильнее заволновалась. Подобных случаев в самом деле раньше не было, но не могло же это быть до такой степени что-то неординарное. Она же просто беременна. — Это как-то может повредить… — гриффиндорка немного замешкалась, потому, как не хотела говорить Дамблдору о том, что носит под сердцем не одного, а сразу двоих малышей, — моему ребёнку? — Не думаю. По словам мадам Помфри и он и вы абсолютно здоровы.       И только девушка хотела вздохнуть с облегчением, как профессор продолжил: — Но изменения вашего тела напрямую связаны с вашим тут нахождением. И если мы не выясним в срочном порядке, как стремительный рост остановить, то положение вещей может резко ухудшиться. — Что вы имеете ввиду? — от беспокойства горло сжало судорогой. — Ребёнку срочно нужна связь с кровью второго родителя, — кашлянув, ответил Дамблдор. В глазах его заплясали чертенята, и Грэйс вновь залилась краской, поняв, что он совершенно точно знает, кто же является отцом этого ребёнка. — Эм… — связь мозга с речью на краткий миг была потеряна, но Раймонд сумела взять себя в руки. — Не думаю, что это возможно. — Отчего же? — удивился старец. — Как мне известно, отец ребёнка сейчас находится в стенах школы.       Слова директора заставили Грэйс побледнеть и снова вцепиться пальцами в край одеяла. Она не хотела, чтобы вся правда о её беременности выплыла наружу, чтобы стала достоянием общественности. В конце-концов, она вовсе не этого добивалась. Да, она с помощью Северуса нашла несколько ответов на искомые вопросы, сделала пару твёрдых шагов к предотвращению грядущей войны с Волдемортом. Но этого было слишком мало, чтобы уйти, оставив всё в том положении вещей, как есть. Она узнала где жили Гонты, и уже готовилась забрать у них кольцо, чтобы потом уничтожить. При посещении Выручай комнаты удалось обнаружить диадему. Этого было мало, слишком мало, чтобы всё бросить. Но, если она не будет заботиться о своих малышах, то потом возненавидит себя за халатность. Она хотела быть хорошей матерью. Даже не так — она желала быть самой лучшей матерью на свете. Особенно, если учесть, что их отца вернуть не удастся. Это ножом кольнуло сердце, но Грэйс была здравомыслящей девушкой и прекрасно понимала, к чему может привести изменение в прошлом. Она не только избавит мир от тёмного волшебника и вернёт к жизни тех, кого ему удалось убить, но и сделает причину их с Сириусом брака ненужной. Это будет значить только одно — они никогда не поженятся и её притязания на него будут беспочвенными. У детей не будет отца. Поэтому она должна стать самой-самой и заменить им обоих родителей. — Это не так, — девушка не лгала. Того, с кем она провела несколько самых счастливых и страстных ночей в своей жизни, здесь не было. Да, его юная версия, но не он в полном смысле этого слова. — И всё же, кровь есть кровь, — поднимаясь на ноги, сказал Дамблдор. — Ребёнок тянется к своему отцу, и не вам ему мешать. Если кроху не привязать к роду, то мы потеряем вас обоих. — Теперь старец не улыбался, а лицо его было таким напряжённым, что не верить ему у Грэйс не было причин. — Кто его отец, мисс Раймонд? Назовите мне его имя.       От подобного давления гриффиндорка заволновалась ещё сильнее. Она не понимала, к чему Дамблдор требует от неё имени, коли и так знает обо всём? Тем не менее она до колик не хотела открывать рта и произносить то, о чём в последствии может пожалеть. Но слова директора всё ещё стояли у неё в ушах, заставляя чувствовать весь груз ответственности. — Это Сириус Блэк, сэр, — выдохнула Грэйс.       В этот самый момент раздался звук бьющегося стекла и девушка устремила в ту сторону свой взгляд. Но там всего лишь суетилась над колбочками мадам Помфри, причитая и колдуя. — Что вы намерены делать? — спросил профессор, а в его глазах снова загорелось лукавство. Раймонд же не разделяла его веселья. Она пожала плечами и отвернулась к окну. Говорить что-либо не хотелось. Она чувствовала, что из неё уже выжали все соки.

***

      Джеймс и Римус придумали себе новую игру — потешаться над ним, Сириусом Блэком, изображая обморочное состояние и слюноотделение. Нет, он таким никогда не страдал, но эти идиоты отчего-то решили, что он сохнет по новенькой гриффиндорке, которая своим внешним видом могла скорее напугать, чем привлечь к себе внимание. Тем не менее, себе-то молодой человек мог признаться, что до одури желает эту наглую девчонку. Она стала навязчивой идеей, бредовой мечтой. А от того, что она вертела им, как только хотела, это становилось делом принципа.       Раньше никто и никогда его так не динамил, выставляя полным идиотом в глазах окружающих. Да, он порой сам себя таковым выставлял на утеху друзьям, но чтобы всей школе — никогда. И это бесило его до такой степени, что хотелось взять нахалку за тонкую шейку и придушить. Впрочем, поцеловать её податливые и невообразимо мягкие губы хотелось гораздо сильнее. Он даже ночами видел её во сне, ласкал её тело, терзая с такой первобытной страстью, что сам себе поражался. Такого раньше он не испытывал ни к кому. А тут какая-то замухрышка с копной спутанных волос. К тому же она дружит с этим ничтожеством — Снейпом.       Вот тут у Блэка конкретно срывало крышу и он готов был использовать на слизеринце все мыслимые и не мыслимые заклинания. А она выбрала его. Этого сальноволосого недоноска, а не красавчика гриффиндорца. Что он испытал, когда увидел, как они зажимаются в тёмном углу. Его, как ледяной водой окатило. При том, что внутри разгорелся такой неистовый огонь, что он вполне мог бы изрыгать пламя, как дракон. Если бы не Джим, то Нюниуса можно было бы вскоре соскребать со стены. А она? Она жалась к нему, как последняя шлюха, готовая ему отдаться прямо там в тёмном коридоре. Он ненавидел её. Ненавидел до дрожи.       И всё же хотел. Хотел обладать ею, целовать губы, облизывать каждую частичку её тела. Что это? Амортенция? Нет, он не знал, чтобы какое-то любовное зелье имело бы такой большой срок действия. Тогда, что это? И как от этой ерунды избавиться? Он не желал оставаться таким одержимым. С этим жить довольно трудно, особенно если учесть, что эта наглая девчонка принадлежит другому. Так и свихнуться не долго. Если он уже не тронулся умом.       Сегодняшний день начался с дикого щебета в гостиной гриффиндора. Трещали две известных болтушки седьмого курса — Марлин МакКиннон и Доркас Медоус. Сириус полз через комнату в полусонном состоянии, пытаясь выгнать из головы образ обнажённого тела Раймонд. Пол ночи они с мародёрами провели в поисках карты, которую совершенно точно заграбастал себе Филч, но которой у него они найти так и не смогли. Другую половину той же ночи Блэк провёл в безуспешной попытке уснуть. И лишь под утро у него это получилось. Тем не менее, это не принесло спокойствия, так как явило ярчайший из всех эротический сон с участием в нём Грэйс. Поэтому сейчас, вместо того чтобы приколоться над пустышками-болтушками, молодой человек лишь прополз мимо них.       Уже почти выйдя из гостиной слух его зацепился за интересную информацию, заставившую замереть, а потом и взволноваться до состояния помешательства. Оказалось, что около получаса назад Дамблдор с мадам Помфри отлеветировали новенькую гриффиндорку в Больничное крыло в тяжёлом состоянии. Признаться, Сириус и сам не ожидал от себя подобной реакции, но его словно неведомой силой потянуло туда, словно от его присутствия зависела чья-то жизнь.       Молнией парень метнулся в их спальню, в надежде застать там Джеймса. Сердце Блэка колотилось с такой скоростью, что грозило выскочить совсем. Руки его похолодели, а к голове наоборот прилил жар, лишив возможности нормально соображать. В мозгу билась только одна мысль, что Грэйс в опасности, что только он может ей помочь. Бред, конечно, но именно это сейчас было на уме гриффиндорца. — Джим, мне срочно нужна твоя мантия, — выпалил он, как только в ломился в их совместную с друзьями спальню. Позднее, Сириус и сам не мог понять, почему ему так понадобилась мантия-невидимка, и почему он за ней вернулся, вместо того, чтобы нестись к этой странной девчонке в лазарет. — Чего? — опешил Поттер, запутавшись в свитере, который как раз натягивал на себя. — Сейчас уроки скоро начнутся. Куда собрался? — Так дашь или нет? — только огрызнулся Блэк, глядя на друга совершенно диким взглядом, от которого даже у Римуса побежали мурашки по спине. — Да бери, жалко что ли? — фыркнул Джеймс, вытаскивая из-под подушки невесомую струящуюся ткань. — Только зачем же вести себя, как полное дерьмо. — Да пошли вы, — огрызнулся Сириус в ответ и вихрем умчался прочь. — Что с ним? — бросил удивлённый взгляд на Люпина Поттер. Тот пожал плечами, ничего не ответив.       Блэк сбежал по лестнице, никого не замечая и так же быстро покинул гостиную, вызвав множество удивлённых взглядов. Но ему на это было откровенно наплевать. Словно он был под Империусом, его тянуло туда, куда в другое время он не пошёл бы. Завернув за угол, молодой человек накинул на себя мантию и скрылся с глаз, став абсолютно прозрачным. При этом пришлось теперь двигаться гораздо медленнее, чтобы никого не сбить и не производить слишком много шума. Не ночная вылазка чай.       Как он добрался до Больничного крыла никого не задев он не смог бы вспомнить. Да и вся дорога потерялась где-то на задворках сознания. Стеклянная дверь лазарета была приоткрыта, что было весьма кстати, учитывая, что Сириус не хотел слишком много привлекать внимания к своему присутствию. — … Как мне известно, отец ребёнка сейчас находится в стенах школы, — первое, что услышал Блэк, как только просочился в щель между дверью и косяком. Это говорил директор Дамблдор. Он сидел на стуле возле кровати, на которой полулежала бледная Грэйс. При виде неё сердце молодого человека сжалось, а потом невообразимым образом пустилось вскачь.       И тут до мозга парня дошёл смысл сказанных слов. Ребёнок? Чей ребёнок? Про какого такого ребёнка говорит профессор? Мысли вихрем проносились в голове Сириуса, заставляя приблизиться к говорившим и вслушаться. Пытливый взгляд его скользил по фигуре девушки, цепляясь за дрожащие руки и нахмуренные брови. Было видно, что разговор её волнует довольно сильно. — Это не так, — сухими бледными губами проговорила Грэйс, опустив глаза. Блэк вслушался в её тихую речь с ещё большим усилием. — И всё же, кровь есть кровь, — поднимаясь на ноги, сказал Дамблдор. — Ребёнок тянется к своему отцу, и не вам ему мешать. Если кроху не привязать к роду, то мы потеряем вас обоих. — Сириус вытянулся струной, чувствуя, как сердце его обрывается и падает к ногам. Значит он всё правильно понял. Девушка ждёт ребёнка. Его заколотила дрожь. Он вскипал. Конечно, ведь он прекрасно понимал, кто может быть папашей её ребёнку. Этот гнилой и мерзкий слизеринский выродок. Блэк готов был его придушить голыми руками. — Кто его отец, мисс Раймонд? Назовите мне его имя.       Сириус обратился в слух, в тайной надежде, что Грэйс назовёт совсем другое имя. Но то, что он услышал дальше, повергло его в такой шок, что он забыл об осторожности, начав пятиться и налетев на мадам Помфри.

***

      Взгляд скользнул по её опущенным плечам, задержавшись на мгновение на выпирающих ключицах. Что-то дрогнуло в груди и сжалось, причиняя почти нестерпимую боль. Он не хотел её обижать, не хотел причинять боль, но таков уж он был. Таким его сделал Азкабан, лишив практически всех положительных эмоций, превратив в подобие живого человека. Он очень старался, бился головой об стену, пытался вылепить из себя нынешнего того, кого многие когда-то знали. Он, как заправский скульптор сглаживал все шероховатости своего поведения, через силу улыбаясь, через силу непринуждённо болтая. Через силу продолжая жить.       Он не хотел теперь жить. Его раздражали эти счастливые улыбки, эти объятия, дружеская болтовня. Всё это ему было чуждо и коробило, выворачивая душу наизнанку. А ведь так хотелось вырваться их тех мучительных казематов, бежать, чтобы вкусить свободу. Но свободен ли он? Да, и нужна ли ему эта свобода? Того, кем был он когда-то уже не вернуть. Он канул в небытие, оставив ему нынешнему лишь тягучую и бесконечную боль утраты. Он потерял слишком многое, слишком многих. Здесь теперь его практически ничего не держит, он никому не нужен. Так стоило ли рваться сюда? Стоило ли желать справедливости? Ведь её он так и не смог дождаться. И что-то ему подсказывало, что не дождётся никогда.       Потому ли он так легко согласился на идиотское предложение Дамблдора, предоставить защиту рода для маленькой магглорождённой девчонки? Он хотел хоть немного стать кому-то нужным, сделаться для всех правильным и положительным. Да и вообще, это могло бы помочь ему реабилитировать свою душу. Он так думал. В итоге вся эта история лишь выедала ему остатки его сердца, он стал дёрганым больше, чем обычно, стал резким и агрессивным в невероятной степени. Он стал только хуже. Так стоило ли выделываться и строить из себя героя? Какой из него герой, когда он просто-напросто мёртв. Пустая оболочка былого Сириуса Блэка.       И только эти понурые плечи, эти заострившиеся черты лица и потухший взгляд смогли перевернуть все его внутренности, заставив почувствовать, что что-то в нём всё ещё живо. Он вдруг почувствовал, что ему нечем дышать, что он даже вдоха сделать не может. Его распирает и он сейчас лопнет. — Прости, — с трудом выдавливает он и кидается к девушке, сжимая эти худые и острые плечи в болезненных объятиях. Болезненных для обоих. — Прости-прости. — Шепчет он, втягивая носом аромат её волос. Боль в груди не покидает его, но она не так уж и тяготит. Скорее, она даже приятна чем-то. Она напоминает, что не всё потеряно, что эта пара лет вне Азкабана не прошла даром, и он ещё может вернуть себя.       Он зажмурил глаза так сильно, что вспыхнули перед взором слепящие яркие пятна. Дыхание так и не желало вернуться в то русло, которое не приносило бы дискомфорта, но ему было на это всё равно. Он продолжал задыхаться, уткнувшись в пушистые волосы своей супруги. И пусть они были женаты лишь фиктивно, это знание доставляло ему какое-то глумливое наслаждение. Она была его. Эта маленькая девочка с чистыми глазами и огромным пламенным сердцем.       Гермиона шмыгнула носом, и сердце его ухнуло куда-то вниз. От её вздоха по телу прокатилась волна жара, заставив тело покрыться мурашками. Голова мужчины пошла кругом. Он откинул голову назад, чтобы вернуть себе хоть каплю спокойствия, но лавина оттаявших чувств хлынула через край, снося все преграды, которые он и она возводили друг перед другом.       Руки обхватили лицо девушки, губы впились в её рот с неистовой яростью, и всепоглощающей страстью. Он выпивал её всю, терзая нежные уста, выписывая обжигающие узоры языком у неё во рту. Дыхание давно перестало быть важным, отдавшись на волю беснующемуся пламени желания. Грудь сдавливало калёным обручем, что лишь подстёгивало Сириуса стискивать в крепких объятиях Гермиону с каждым мгновением всё сильнее и сильнее. Она так была ему необходима, что становилось больно. Только она одна. Он давно это понял, только не желал себе признаваться. Ведь кто он, и кто она. И только сейчас он дал волю своим низменным желаниям, которые вели за собой его сердце, которое, как он думал, уже давно иссохло в Азкабане.       Она была сладкой и податливой, отдаваясь ему во власть с такой доверчивостью, что хотелось плакать. Он не готов был теперь кому бы то ни было её отдать. Нет, теперь только его. Навсегда. Руки мужчины в каком-то диком танце кружили по телу девушки, оглаживая с такой нежностью, что она не могла не поддаться этому завораживающему таинству. Она трепетала, трогательно преподнося всю себя на алтарь любви.