Вор, у которого есть сердце

Иногда мне просто надо закрыть глаза, сделать глубокий вдох, поднять голову к небу и унестись куда-то далеко-далеко, в отдалённые леса и ледяные пустыни, где нет никого. Иначе свихнусь. Порой я должна мысленно ударить себя по щекам, заставив встряхнуться, перестать царапать до крови руку, открыть глаза и идти дальше. Однако сегодня никакая медитация не поможет. Сегодня меня выгнали с работы, на которую я устроилась с невероятным трудом. Сегодня мама одним резким взглядом сделает из меня фарш. Бесполезный безработный фарш. По дороге к дому замедляю свой шаг как только могу. Я не оттягиваю неизбежное, просто пытаюсь подготовиться к тому, что меня ждёт. Поворачиваю голову направо и вижу череду застывших в пробке автомобилей на нашей узкой улочке. Деревья на аллее сменяют друг друга, облака проплывают с невероятной скоростью, а я уже больше десяти минут огибаю помпезное здание автомобильного салона, за которым находится мой дом. Мама, вероятно, ещё не пришла домой, в последнее время её часто задерживают на работе, грозятся сократить штат. Она и без того ужасно зла в последнее время, я даже не представляю, что она сделает, когда узнает, что я нахамила её начальнику. О нет, она меня не выгонит. Навряд ли, она играет по немного другим сценариям. Она не из тех истеричных дамочек, что любят устраивать артистичные скандалы и на поводу у эмоций картинно выбрасывать чужие вещи за дверь. Нет, она не скажет ничего. Не ударит, не объявит бойкот, не накричит. Моя мама молча соберёт свои вещи и уйдёт. Просто так, в никуда, оставив меня совсем без денег и без надежды. Один раз она уже так ушла — после того, как я сообщила ей, что меня выгнали из колледжа за курение травки. Мне было пятнадцать. И мне потребовалось не менее трёх месяцев, чтобы вернуть её обратно. С тех пор я осознала масштабы своей ответственности и за два года кардинально поменяла свой образ жизни — перестала гулять с друзьями, забросила рисование, танцы, нашла работу и стала помогать матери. Какие бы недопонимания между нами ни возникали, мы единственные друг у друга, и больше надеяться нам не на кого. Мы одни, но всё же семья. Как бы мама ни вела себя и сколько бы раз ни уходила, я всегда буду пытаться её вернуть. Я знаю это, потому что больше всего на свете боюсь остаться одна. Ключи в боковом кармашке сумки, рука на дверной ручке дрожит. Я боюсь зайти и не застать её там, боюсь, что она уже обо всём узнала и ушла. А мне опять бродить по городским мотелям и выспрашивать повсюду, не видел ли кто миссис-блондинку-лет-сорока. Я настолько растеряна и встревожена, настолько погружена в свои страхи, что только закрыв за собой дверь, понимаю, что она была открыта. Останавливаюсь в прихожей и замираю. Хотя, конечно, это глупо, учитывая, сколько шума я наделала своими звякающими ключами со звенящим брелком. Тихо. Может, я забыла утром закрыть за собой дверь? Через мгновение с ужасом понимаю, что это так. Из моей спальни отчётливо доносятся какие-то приглушённые звуки, словно кто-то переворачивает мою комнату вверх дном. Она пришла домой. Она собирает вещи. Надо её остановить. Не успев сообразить, что мамино пальто не висит на вешалке, я пулей влетаю в свою комнату и от неожиданности застываю в дверном проёме с полуоткрытым ртом: — Ох-х... Посреди моей комнаты стоит высокий незнакомый парень. Он не шевелится; очевидно, как и я, не ожидая здесь никого увидеть, он замер, словно камень — так маленькие детишки играют в игру «Море волнуется». Я вижу у него в руках мой рюкзак, набитый доверху какими-то вещами. Сумбур у меня в мозгах мешает мне разглядеть, какими именно. Мгновение парень растерянно смотрит на меня, а затем его вид преображается: он выпрямляется, расправляет плечи, его взгляд становится жёстче и серьёзнее. Одним резким движением он вытаскивает из кармана пистолет и наставляет его на меня. Всё ещё ничего не понимая, я смотрю на него и явственно ощущаю, как в животе липкими побегами к горлу тянется страх. Когда он подаёт голос, мне кажется, что кто-то в моей голове уменьшил чёткость звука до минимума; мужской баритон доносится до моих ушей слабым глухим восклицанием. Я мотаю головой, не понимая, не слыша его. Бросаю на него внимательный взгляд, стараясь запомнить как можно больше деталей его внешности, чтобы было потом, что рассказать полиции. При условии, конечно, если этот дьявол меня оставит в живых. На вид лет двадцать-двадцать пять. Стройный. Худой. Рыжевато-золотистые прямые волосы. Высокие скулы. Прямой нос. Серая алкоголичка, бежевые шорты. В ухе золотая серьга. На руках перчатки. Красивый. Господи, какой он красивый. — У тебя деньги есть? — он повторяет вопрос, для пущей серьёзности тыча в меня пистолетом. От меня не уходит, что его рука дрожит. Однако, наверное, даже нож проигрывает в остроте его взгляду. — Деньги? — глупо переспрашиваю я, обводя глазами комнату, стараясь понять, что он успел стащить. Он нетерпеливо щёлкает языком и мотает головой: — Не тупи. Где деньги? — Опусти, пожалуйста, пистолет, я очень нехорошо себя перед ним чувствую... — Я сейчас пристрелю тебя, слышишь? — он нервно оглядывается, словно кто-то мог оказаться за его спиной. — Спрашиваю в последний раз. Где. Лежат. Деньги? — У меня нет денег, — отвечаю я. — Больше нет. Меня сегодня уволили, и зарплату за этот месяц не выплатили. — Твою... — он резко вскидывает голову и со свистом втягивает в себя воздух. — Крошка, а если я сейчас найду? — Тогда я буду тебе благодарна. И удивлена. Потому что у меня их правда нет. Он окидывает меня странным взглядом, а затем резким движением указывает пистолетом на противоположную стену: — Туда, в угол. Чтобы я тебя видел. Брось ключи на пол. Только сейчас я смотрю на свои руки и с удивлением отмечаю, что так сильно сжала ключи, что на ладони появились кровавые отметины. Бросаю на ковёр ключи и послушно отхожу в сторону, лихорадочно соображая, как мне теперь выпутываться из этой ситуации. — Кто ещё придёт? — отрывисто спрашивает он, роясь в моём шкафу, продолжая при этом держать меня на прицеле. — Никто, я... — Я видел женскую обувь двух разных размеров. Кто ещё живёт в этом доме? Я выдыхаю: — Моя мама. — И все? — Всё, клянусь. — Когда она вернётся? Нашёл, что спросить! Я не придумываю ничего лучше, чем: — Не знаю, она может появиться в любой момент. Пожалуйста, разреши мне позвонить ей, чтобы я могла убедить её не приходить сегодня рано. Так будет лучше для нас обоих. Он смотрит на меня как на больную: — За идиота меня принимаешь? Хочешь, чтобы я дал тебе телефон? — Я не буду звонить в полицию, обещаю! — Закрой рот и стой молча. Он продолжает рыться у меня в гардеробе, перетряхивает ящики с моим бельём, сметает полки с одеждой. Когда он разочарованно выпрямляется, я делаю тихий вздох облегчения. Но тут он сбрасывает чёлку со лба, делает шаг по направлению ко мне и останавливается. Всё прахом. Он услышал. Глухой стук под половицей. Полая деревяшка. Он кидает на меня подозрительный взгляд, опускается на корточки и осторожно приподнимает половицу. Я закрываю глаза и до боли прикусываю губу. — Нет денег у неё, значит... Посмотри на меня, жалкая обманщица. Когда я открываю глаза, он уже стоит на ногах и держит в руке жёлтый пакет с деньгами. — И что мне с тобой делать? Я в отчаянии, я уже на исходе. Душа вот-вот вылетит из тела, сама, без помощи всякого пистолета. Я смахиваю слёзы рукой и дрогнувшим голосом произношу: — Пожалуйста, не забирай деньги. Они для кота. Он удивлённо вскидывает брови: — Прости? Мой голос, моё лицо, мой сильный волевой характер меня подводят, и я начинаю рыдать. Слёзы мгновенно сливаются в ручьи, что ливнем падают на пол, глаза краснеют, дыхание становится рваным, со всхлипами, я начинаю задыхаться. Я чувствую себя маленьким ребёнком, который потерялся. Парень явно не ожидал такого поворота событий. Одно мгновение мне кажется, он вот-вот сделает шаг ко мне навстречу, но затем он трясёт головой и смотрит на меня несколько смущённо: — Эй, с тобой всё нормально? Я стараюсь сфокусировать на нём взгляд через мутную пелену слёз. — Если ты заберёшь деньги, Ботти умрёт. — Чего? Какой, к чёрту Ботти? — Ботти, — громко говорю я, — мой кот. У него рак почки. Врачи сказали, что он умрёт через три недели, если ничего не предпринять. Эти деньги я пять месяцев копила ему на операцию. Пожалуйста, я прошу тебя. Забирай что хочешь — драгоценности, посуду, телевизор — я и слова никому не скажу, клянусь тебе! Я всё что угодно для тебя сделаю. Только дай мне вылечить моего котика. Пожалуйста! Всхлип. Всхлип. Всхлип. Парень нервно тушуется, кажется, пасует. — Я не видел здесь никакого кота, — неуверенно произносит он. Я срываюсь с места: — Пойдём, я тебе покажу! Он не успевает снова предупреждающе наставить на меня пистолет, как я уже хватаю его за локоть и тяну в мамину спальню. Он слабо сопротивляется, неохотно переставляя ноги. Я подвожу его к подоконнику и одёргиваю занавеску. Худой, коричнево-серый комочек с печальными голубыми глазками со зрачками чёрными, как бусинки, смотрит на нас из-под старого шерстяного покрывальца. У него настолько жалостливый взгляд, что моё сердце сжимается от страха. Я знаю, что Ботти очень больно, он даже не пищит, только прикрывает слабенькие веки и пытается уползти внутрь, чтобы ему не причинили вреда. Когда из-под покрывала доносится еле слышное "мяу", моя душа готова разорваться на клочки. Я в отчаянии поднимаю взгляд на своего спутника, пытаясь найти слова, чтобы убедить его помочь мне с моей невозможной просьбой, но вдруг замолкаю, затолкав слова обратно внутрь. Он смотрит на котёнка, а не на меня. Его серые глаза слегка округлены, брови изогнуты, как если бы он чувствовал досаду и грусть, рот слегка приоткрыт в немом удивлении. Я смотрю на него со стороны и невольно замечаю, что любуюсь. Однако всё это происходит в считанные секунды, затем он переводит взгляд на меня, и потерянное выражение ещё не успевает смениться на его лице. Он опускает взгляд, бросает на пол мой рюкзак, хмурится и вручает мне пакет с деньгами: — Что ж... А затем заглядывает мне в глаза и произносит: — Вылечи его. У тебя получится. Когда за ним закрывается дверь, я понимаю, что снова плачу.